Опубликовано Оставить комментарий

Мария Горшкова. Коварная змея, которая пожирает счастье.

На изображении может находиться: 1 человек, часть тела крупным планом«Мне кажется, как будто я постоянно перед всеми виноват: перед родителями, друзьями, коллегами, незнакомыми людьми на почте, которые стоят в очереди за мной и, наверное, куда-то опаздывают. Я и сам всё время везде опаздываю, а потом чувствую себя виноватым и вынужден извиняться. Заметил за собой, что вообще очень часто прошу прощения».
Почему мы чувствуем себя виноватыми? Что такого ужасного мы совершаем ежедневно и ежечасно? Вроде бы, ничего плохого. Даже наоборот. А чувство вины при малейшем поводе поднимает голову и, скалясь змеиной пастью, заглядывает в глаза: «Я здесь, ты не забыл обо мне?»
Навязанное чувство вины часто формирует глубинные установки: «я плохой», «я недостойный», «я хуже других».
Откуда такое представление о себе? К сожалению, как правило, от родителей. Эти установки могут передаваться из поколения в поколение и служат отличным средством растить «удобных» детей. Виноватый ребёнок – послушный ребёнок. Ведь нет ничего страшнее для маленького человека, чем видеть гнев родителей, направленный на него. Значит, нужно сделать всё, чтобы мама и папа не ругали. Не бегать, не прыгать, не шуметь, хорошо учиться, не плакать, не жаловаться, ничего не просить.
Но родители продолжают ругать и обвинять, часто незаслуженно, ведь их самих когда-то так же воспитывали их родители. Тогда малыш перестаёт сопротивляться и доказывать, что он на самом деле не виноват, и принимает родительскую агрессию, направляя на самого себя: «Я плохой. Меня ругают за дело. Я действительно этого заслуживаю». Для ребёнка намного проще принять то, что он плохой, чем то, что родители могут поступать плохо. Родители – это весь его мир, а если мир плохой, то и жить не за чем. Часто ранние детские решения «Не хочу жить» принимаются именно из-за того, что ребёнок несёт на себе непосильный груз навязанной вины.
Еще одна причина хронического чувства вины – вина за собственное рождение. Она проявляется в тех случаях, когда ребёнок знает о том, что был нежеланным; помешал реализации каких-то важных для родителей планов; родители остались вместе только ради него и часто ссорятся; ребёнок родился не того пола, как хотели родители; во время беременности или родов была угроза жизни матери и многое другое.
Тогда малыш с самого раннего возраста мог слышать: «Ты – моя главная ошибка!», «Эх, я так хотел пацана, а родилась ты», «Из-за тебя я не получила высшего образования», «Твой отец бросил меня, когда узнал, что я беременна», «Мне все говорили – сделай аборт. А я всё равно тебя родила», «Я чуть не умерла, когда тебя рожала», «Ты родился в очень тяжёлое для нашей семьи время». К сожалению, этот список можно продолжать бесконечно.
Также вину за своё рождение может испытывать ребёнок, в год рождения которого умер кто-то из близких родственников. Тогда он с детства слышит: «Бабушка Валя умерла почти сразу после твоего рождения. Одного человека Бог дал нашей семье, другого забрал», — вздыхают родственники, и в сознании малыша выстраивается цепочка: если бы я не родился, бабушка осталась жива. Маленькому ребёнку вообще свойственно думать, что большая часть событий происходит из-за него или напрямую связана с ним.
И самое главное – постоянное несоответствие ожиданиям родителей: «плохо учишься», «глупый», «ленивый», «бездарный», «неспортивный», «неповоротливый», хуже чем Коля, Даша, Саша, Наташа, а то и вообще хуже всех. «Другие своими детьми гордиться могут – они и спортом занимаются, и олимпиады выигрывают, и общительные, и опора для родителей, а ты у меня — недоразумение».
А чего стоят с такой лёгкостью произносимые, разрушительные по своей сути слова: «Сам виноват»! Виноват, значит, плохой. Поэтому так важно говорить: «ты поступил плохо» и объяснять почему, не превращая это в установку «ты плохой». Способность брать ответственность за свои поступки отнюдь не равна постоянному чувству вины.
Хроническая вина лежит в основе огромного количества проблем. Сюда можно отнести тревожность, депрессивные расстройства, суицидальные мысли, страхи, фобии, невозможность построить гармоничные отношения, достичь успехов в работе и учёбе, прокрастинацию, неосознанное избегание любых событий, которые могут изменить жизнь к лучшему, психосоматические заболевания, расстройства пищевого поведения и многое другое.
Глубинное убеждение человека в том, что он «плохой» заставляет его снова и снова попадать в те ситуации, где ему будет плохо, потому что бессознательная часть психики будет воспроизводить сценарий наказания за несуществующую вину.
Хроническое чувство вины коварно – оно редко осознаётся самим человеком и редко предъявляется как проблема при обращении за психологической помощью, однако выявление и устранение его является невероятно важным для того, чтобы человек мог жить счастливо, а иногда и вообще — жить.
Наш Внутренний родитель всегда говорит голосом наших настоящих родителей, поэтому главная задача терапии в данном случае – изменить его образ с критикующего и наказывающего на доброго и принимающего. Потому что там, в далёком детстве, томится грустный малыш, который ждет, что мы, наконец, сможем его защитить и сами больше никогда не будем обвинять и наказывать.

Частная психотерапевтическая практика

 

Опубликовано Оставить комментарий

Раздражительность и депрессия у детей.

Клиническая гетерогенность затрудняет попытки исследования патофизиологии, течения и терапии большинства, если не всех, психических расстройств. В случае с депрессивным расстройством, по причине его высокой гетерогенности, эти затруднения особенно значимы. Jha et al. [1] затрагивают эту проблему в своем исследовании связи уровня раздражительности с результатами терапии. Авторы рассмотрели раздражительность у взрослых пациентов с депрессивным расстройством в качестве возможного предиктора ответа на фармакологическое лечение в рамках проводимого клинического исследования. Исследование показало, что изменения в уровне раздражительности в начале лечения предсказывают дальнейшее снижение депрессивной симптоматики в ответ на терапию антидепрессантами. Таким образом, повышенный уровень раздражительности и его изменение в начале лечения могут послужить основанием для выделения отдельной клинической подгруппы депрессивных пациентов, то есть – выявить отчетливый терапевтический профиль.
Однако, помимо новизны обнаруженных сведений, исследование примечательно и другими аспектами. Так, авторы использовали методы оценки, требующие относительно невысокой предварительной подготовки специалистов; кроме того, эти методы предоставлялись в рамках подхода к терапии и уходу, опирающегося на количественные данные. Этот подход может быть напрямую заимствован другими специалистами, осуществляющими терапию и уход за пациентами. Для исследования были набраны две обширные независимые группы. Использованные для этих групп методы были достаточно схожи, чтобы позволить осмысленные сравнения, однако в достаточной степени различны, чтобы оценить возможность генерализации. Сопоставимость результатов двух групп говорит в пользу их важности. Наконец, полученные результаты расширяют наши представления об объекте изучения и ставят множество вопросов для дальнейших исследований.
 
Несмотря на то, что исследование проводилось со взрослыми испытуемыми, авторы указывают на значимость раздражительности в контексте психического развития. В свою очередь исследования, проведенные с детьми, говорят в пользу важности обнаруженных сведений. Авторы обсуждают различия в нозологии детской и взрослой депрессии, а конкретно – тот факт, что раздражительность считается ключевым симптомом детского и подросткового, но не взрослого депрессивного расстройства. Полученные сведения ставят вопрос о включении раздражительности в качестве диагностического симптома для всех возрастных групп.
 
Область исследований раздражительности в контексте психического развития простирается гораздо дальше большого депрессивного расстройства; в последние 20 лет количество исследований по данной теме росло экспоненциально [2], послужив ответом на вызовы, поставленные в 90-х. Тогда предполагалось, что тяжелая хроническая детская раздражительность может говорить о начале биполярного расстройства. Беспокойство оказалось беспочвенным: позднейшие исследования, в том числе лонгитюдные, опровергли эту информацию [3,4]. Однако эти же исследования показали, что тяжелая хроническая детская раздражительность составляет отдельный фенотип, заслуживающий изучения сам по себе, вне зависимости от связи с другими клиническими синдромами [3-5]. Раздражительность у детей и подростков, разумеется, может возникать при различных клинических диагнозах, однако она предсказывает биполярное расстройство не больше, чем это делают другие проблемы эмоционального характера [4].
 
Автор перевода: Сыроквашина О.
 
Источник 
 
Литература:
 

  1. Jha MK, Minhajuddin A, South C, et al.: Irritability and its clinical utility in major depressive disorder: prediction of individual-level acute-phase outcomes using early changes in irritability and depression severity. Am J Psychiatry 2019; 176:358–366
  2. Leibenluft E, Charney DS, Towbin KE, et al.: Defining clinical phenotypes of juvenile mania. Am J Psychiatry 2003; 160:430–437
  3. Brotman MA, Kircanski K, Stringaris A, et al.: Irritability in youths: a translational model. Am J Psychiatry 2017; 174:520–532
  4. Leibenluft E: Severe mood dysregulation, irritability, and the diagnostic boundaries of bipolar disorder in youths. Am J Psychiatry 2011; 168:129–142
  5. Wakschlag LS, Perlman SB, Blair RJ, et al.: The neurodevelopmental basis of early childhood disruptive behavior: irritable and callous phenotypes as exemplars. Am J Psychiatry 2018; 175:114–130

http://psyandneuro.ru
 

Опубликовано Оставить комментарий

Алексей Джура. Самая трудная идея.

Kuvahaun tulos haulle Алексей Джура. Самая трудная идея.Джордан Питерсон (клинический психолог, профессор университета Торонто) в книжке “12 правил жизни” утверждает, что лучшее решение для каждого современного человека — взять на себя как можно больше ответственности.
Ответственность — это синоним взрослости. Так и есть: в обществе, где есть чёткий тренд на позднее психологическое взросление, это — очень актуальная идея. Многие мужчины и женщины 30+ лет в сегодняшнем мире не нашли себе к этому возрасту устойчивого занятия, обуреваемы тревогой, в нерешительности топчутся на пороге жизни и будто ждут отмашки от кого-то, что, мол, теперь можно войти и “начать”. Появился даже термин “синдром отложенной жизни” — это как раз когда картина внутренних событий жизни человека выглядит как бесконечная черновая работа, а чистовик лежит без дела. И чем дальше, тем страшнее начать писать туда свои каракули, хочется, чтобы всё было идеально.
А есть ли что-то, за что не стоит брать ответственность? Таких вещей полно!
Например, бесконечная тревога о том, что подумает о нас другой человек; как выглядят наши действия для других; комфортно ли другим (и зачастую мотив для обслуживания чужого комфорта — чтобы о нас думали как о воспитанных, заботливых, хороших); чувствуют ли они то, что мы ожидаем; и даже — живут ли другие так, как мы считаем правильным.
Мы не можем заставить другого человека думать о нас так, как нам хочется, и всё же мы всерьёз обеспокоены тем, чтобы формировать чужое мнение. Это попытка контроля того, что в реальности находится за пределами нашего контроля.
Ответственность крепко связана с темой свободы. Для клиентов в терапии очень и очень трудной оказывается идея, что другой человек, даже самый любимый и значимый, свободен думать и чувствовать так, как он сам считает нужным. Причём это не элемент мировоззрения психолога, а элемент реальности, которую клиент игнорирует/отрицает: как бы мы ни хотели обратного, другой человек всегда свободен, всегда. Свободен уйти или остаться, думать о нас плохо или хорошо, изменить или быть верным. Какие бы манипуляции мы ни использовали, эта свобода останется неотчуждаемой, и однажды, вопреки всем нашим вмешательствам, человек может сделать именно то, чего мы больше всего боимся. Может, хотя и не обязательно сделает.
На нас очень повлияла шаманская псевдонаучная литература про то, “как влиять на других”, “как распознавать ложь”, “как манипулировать другими”, “как влюблять в себя” и прочий хлам.
Все эти книги внушили мысль, что нужно освоить некую технологию, стать “психологом”, научиться “анализировать людей”, запихивать их в какие-нибудь категории, и для каждой категории запомнить, как её обработать. Тогда мы станем подчинять себе других и возвысимся над ними. Смешно, когда каждый в комнате пытается возвыситься над другими, не находя себе при этом места.
В самой идее “подчинять” заложена необходимость встать НАД другим человеком, повелевать им. На это нужен огромный объём энергии, потому что едва начав, мы столкнёмся с сопротивлением со стороны каждого из этих людей — никто блин не живёт ради того, чтобы быть нашим рабом! Никто не живёт для того, чтобы обслуживать наши страхи, желания или потребности. И поскольку мы часто озабочены принуждением других людей к добру и справедливости, нам в итоге неоткуда взять достаточно сил на взросление, преодоление реальных жизненных трудностей, поиск решений в ситуации неопределённости, коей и является всё полотно нашей жизни.
Есть расхожая фраза, принадлежащая богослову Эйтингеру: “Господи, дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить. И дай мне мудрость отличить одно от другого”.
По сути, это — молитва об обретении “локуса контроля”, описанного психологом Дж. Роттером: не пытаться влиять на то, на что я в реальности влиять не могу, сконцентрироваться на том, на что влиять могу, а главное, разобраться, в чём разница.
Если я признаю свободу другого человека, я автоматически принимаю, что мне может не понравиться то, что он думает, делает или чувствует в отношении меня. Он даже может меня бросить, и я ничего не могу с этим поделать. Строго говоря, сколько бы я ни привязывал его к себе, он всё равно может меня покинуть. Хорошая новость состоит в том, что я при этом тоже кое-что могу, в том числе, уважать автономность другого. Вследствие этого возрастёт моя способность опираться на себя, а следовательно, объём витальности (жизненной энергии), доступный мне. Я смогу взять на себя ответственность за себя и скинуть иллюзорную ответственность, которая меня ослабляет. И возможно, другой человек захочет быть рядом, просто в силу своего свободного выбора. Удивительно, что именно тогда, когда мы уважаем свободу другого решать, что и как ему думать/делать/чувствовать, он захочет сделать выбор в нашу пользу гораздо охотнее.
Я люблю сериал «Викинги». Он, конечно, приключенческий, но наряду с этим там действительно много материала, который интересно анализировать с точки зрения актуальных психологических проблем. Интерес в том, что перед нами разворачивается процесс становления выдающихся людей, мы видим, на что они опирались при принятии решений, в чём разница между людьми, которые могут управлять, от тех, кто не может.
Во третьем сезоне есть сцена, когда после сражения на английской земле, на чужой территории, сидя перед погибшим соратником, Флоки, приближённый Рагнара (главного героя), обращается к нему, мол, это ты виноват, что он погиб. Он умер бессмысленной смертью, пытаясь взять холм, который ему не был нужен. Он пошёл биться за него только потому, что ты так хотел. Мы все пошли за тобой, и мы здесь сдохнем, потому что ты предал наших Богов, отправился сражаться за чужого Бога. Мы поверили тебе, и вот результат.
Рагнар заметно сдерживает свой гнев, но всё же выслушивает Флоки до конца. Затем он отвечает: «Нам всем рано или поздно суждено умереть, неправда ли? Я расстроен смертью Торстена не меньше, чем ты, но он сам выбрал эту смерть. Вы все — свободные люди, и вы сами решили быть здесь. Я тоже здесь, и я надеюсь снова увидеть его после смерти, если мне суждено умереть».
Флоки нечего ответить, и сцена заканчивается. Это потрясающая и очень заметная черта главного героя: он уважает свободу каждого и действует с учётом этой свободы. Когда другие поступают так, как ему не нравится, он позволяет им это делать, потому что в его картине мира он — свободный человек среди свободных людей, и не вправе указывать им, как жить и что делать. Он может отнестись каким-то образом к их поступкам, он может быть не согласен, но он не пытается при этом лишить их свободы. Более того, он напоминает об их свободе, когда они пытаются давить на него. Однажды его бывшая жена Лагерта пришла со своим войском и спасла Рагнара и его народ. Впоследствии она попыталась использовать это в качестве аргумента в пользу того, что теперь он обязан ей помочь. Но Рагнар напоминает бывшей жене, что это было её свободное решение, и это не значит, что он подписал тем самым контракт, по которому он теперь обязан сделать, что бы она ни попросила. Это может возмутить, но в реальности эти два события никак не связаны, и Рагнар в действительности отстаивает в этом эпизоде свободу делать свой выбор.
Кстати, это очень распространённая уловка, которую мы усваиваем ещё в детстве: «Бабушка столько для тебя сделала, а ты теперь не хочешь съездить к ней в сад и копать его? Как тебе не стыдно!» «Мама так старается, а ты теперь так себя ведёшь!» «Ты должна хорошо учиться, ведь родители всё для тебя делают».
Это всё — так называемые скрытые контракты: для меня сделали нечто совершенно конкретное, и теперь я обязан, но чем конкретно и в каком объёме, я узнаю, когда понадобится отдавать долг. Объём полученных благ, как правило, представляют совершенно гигантским («СТОЛЬКО для тебя сделали!»), и тут имеет место комбо-манипуляция — мы не вправе даже уточнить, а, собственно, сколько сделано, потому что такой вопрос сразу будет заклеймлен, ребёнок назван бессовестным, он ещё и торгуется с родителями. Против такой массированной атаки ребёнок, разумеется, оказывается бессилен, и чаще всего он смиряется, а обида на родителей становится в этом месте неосознаваемым.
Родители замалчивают тот факт, что первые, кто начал торговаться — это они. Именно они предложили обсуждать, сколько сделали они, тем самым провоцируя вопросы в этом же ключе — а сколько? А что конкретно должен отдать ребёнок? Насколько соответствуют друг другу объём полученного и того, что задолжал ребёнок? Посильно ли для него отдать этот долг?
Упускается и то, что родить ребёнка было идеей родителей, и вместе с этой идеей неизбежно наступает биологическая ответственность, которую они сами на себя приняли: они выбрали не заморить ребёнка голодом, не оставить его без образования, не бросить его около реки умирать. Это был их выбор, но почему-то спустя несколько лет они позиционируют это как долг, который младенец когда-то взял. Строго говоря, ребёнок неспособен вступать в договорные отношения и брать на себя долговые обязательства. И вот мы имеем дело со взрослыми, которые пытаются усидеть на шее ребёнка, поскольку не умеют действовать иначе.
Раз за разом мы привыкаем, что условия договоров, в которые мы вступаем, не проясняются, что мы даже не имеем права их обсуждать, мы же не корыстные какие-то! В результате, будучи уже взрослыми, в отношениях с разными людьми мы запутываемся, вечно чувствуем себя обязанными, ожидаем, что с нас кааак спросят однажды, и мы не сможем вернуть то, что взяли. Мы также учимся не ценить собственный вклад, приуменьшать его, обесценивать. Нам кажется, что мы сделали для другого так мало, а он — так много… А если так, то тревога, обида, гнев, настороженность в отношениях растут, безотчётно, автоматически. Мы не чувствуем себя свободными выбирать, управлять отношениями, учитывать свои интересы, обсуждать тонкие аспекты отношений.
Мы забываем о своей свободе, и нет на нас Рагнара, который бы напомнил о ней.
Тем не менее, мы свободны, и когда мы разлепляемся с другими людьми, начинаем проживать свою отдельность (чаще всего, после пары лет терапии), у других случается шок, они начинают рэкет и террор в отношении подлеца, который посмел попрать великие ценности созависимых отношений! Выдержать собственную свободу, научиться с ней обращаться — это повод для ещё годика терапии. Вот такая арифметика свободы, которую очень трудно принять.
Психологически здоровый человек максимально опирается на себя. В каком-то журнале, посвящённом гештальт-терапии, я вычитал интересное суждение: «Свобода экономическая — это когда за меня не платят, свобода интеллектуальная — это когда за меня не думают». Если переводить на язык позитивных утверждений, свобода — это когда я плачу за себя сам и думаю сам. Я бы ещё добавил, что важно быть эмоционально независимым — не трескаться по швам от тревоги, страха, вины, что если я настаиваю на своём, то меня осудят и я не справлюсь. Не чувствовать себя вечным должником своих близких, не становиться автоматом по обслуживанию чужих переживаний, не быть слугой других людей.
Если мы принимаем свою свободу, появляется и другая сторона: другие люди тоже не должники, не машины по обеспечению нашего благополучия, не наши слуги. Это — самая трудная идея.