Нарушения в системе вознаграждения, в которой участвуют полосатое тело (в частности, прилежащее ядро) и префронтальная кора, – могут играть ключевую роль в развитии психических расстройств. Ранее в исследованиях было обнаружено, что при шизофрении происходят изменения в системе вознаграждения из-за нарушений в области полосатого тела. Позднее подобные нарушения были обнаружены при большом депрессивном расстройстве (БДР), биполярном аффективном расстройстве (БАР) и при расстройствах аутистического спектра (РАС). Это может свидетельствовать о возможном сходстве этих расстройств как на клиническом, так и генетическом уровнях.
Понимание работы системы вознаграждения приблизит нас к тому, что при помощи инструментальных методов обследования мы сможем визуализировать различные психологические домены и симптомы психических расстройств, что, в свою очередь, позволит определить нейробиологические механизмы их развития.
В мае 2020 г. в журнале Schizophrenia Bulletin было опубликовано исследование Kristina Schwarz et all, которое было направлено на изучение системы вознаграждения при психических расстройствах. В отличие от ранних работ, авторы нового исследования направили фокус внимания на поведенческие симптомы большой группы психических расстройств аффективно-психотического спектра: шизофрении, БДР, БАР, РАС. Целью исследования было определить, как изменяется работа системы вознаграждения при нарушениях функционирования полосатого тела, которые возникают при различных психических расстройствах.
Для этого было отобрано 221 человек, из которых 27 человек страдали шизофренией, 28 – БАР, 31 – БДР, 25 –РАС. Группу контроля составили 110 человек. Все респонденты проходили тестирование, направленное на исследование особенностей когнитивного, аффективного и социального функционирования каждого из них. В ходе проведения тестов использовались денежные и социальные виды подкрепления. Особенности аффективной, когнитивной и социальных сфер выражались в работе полосатого тела и связанных с ним нейронных связей. Для исследования полосатого тела авторы использовали функциональную МРТ. Она проводилась для нейтральных состояний и в тех случаях, когда респонденту удавалось выполнить тест и он получал положительное подкрепление. Помимо этого у каждого из респондентов были исследованы сфера эмоций, уровни социального и когнитивного функционирования.
В результате авторы обнаружили, что активность полосатого тела в момент ожидания вознаграждения снижается при шизофрении, БАР и РАС. Следовательно, данные психических расстройства могут иметь схожие механизмы развития. Однако, при БДР работа полосатого тела оказалась практически неизменной. Возможно, это связано с тем, что часть респондентов, страдающих шизофренией, БАР или РАС не обнаруживали депрессивной симптоматики на момент обследования.
Снижение активности было выявлено в нижней теменной доле и латеральной префронтальной коре, особенно у респондентов с БАР, а также в нервных путях, связывающих полосатое тело с нижней теменной долей и мозжечком, в большей степени у пациентов с шизофренией и БАР.
Было обнаружено, что у респондентов, страдающих психическими расстройствами, ухудшалось умение контролировать эмоции, снижались когнитивное и социальное функционирование. Эмоциональная лабильность была ассоциирована с низкой активностью полосатого тела, в то время, как социальное и когнитивное функционирование оказались связанными с его повышенной активностью. Авторы сделали вывод, что когнитивный дефицит проявлялся в результате снижения рабочей памяти: снижение способности удерживать в голове последовательность выполнения задания с одновременным индифферентным отношением к награде вызывает «притупление» ответа на положительное подкрепление, что характерно для ангедонии при шизофрении.
Помимо полосатого тела эмоциональной лабильности способствовало снижение активности мозжечка, медиальной и латеральной зон лобных долей, нервных путей, связывающих полосатое тело со зрительной и моторной областями головного мозга, мозолистым телом и скорлупой.
Авторы сделали вывод, что с точки зрения категориального подхода нарушение функции полосатого тела наблюдается при шизофрении, БАР, БДР, РАС. Однако, диагностические категории не смогли объяснить дименсию «ожидание вознаграждения». Следовательно, будущее исследования необходимо направить в сторону нейрональных механизмов развития психических расстройств.
Помимо нарушения активности полосатого тела авторы нового исследования обнаружили изменения в работе лобно-теменной области головного мозга, в частности нижней теменной доле и префронтальной коре. Данные регионы включены в функцию исполнительного контроля. Как показало исследование, данная функция нарушается в большей степени при шизофрении и БАР. Подобные изменения были обнаружен в предыдущих работах. Новое исследование в свою очередь продемонстрировало, что дефицит контроля является трансдиагностической дименсией.
Авторы признают, что в своём исследовании они не учитывали влияние лекарственных препаратов на реакции пациентов. В будущем следует провести более масштабные исследования, в которых можно будет сравнить респондентов, принимающих препараты, с теми, кто не использует фармакотерапию. Помимо этого для получения более точных результатов следует разделить пациентов по демографическим признакам и коморбидным состояниям.
Автор перевода: Вирт К.О.
Редакция: Касьянов Е.Д.
Источник: Kristina Schwarz, Carolin Moessnang, Janina I. Schweiger, Sarah Baumeister, Michael M. Plichta, Daniel Brandeis, Tobias Banaschewski, Carolin Wackerhagen, Susanne Erk, Henrik Walter, Heike Tost, and Andreas Meyer-Lindenberg. Transdiagnostic Prediction of Affective, Cognitive, and Social Function Through Brain Reward Anticipation in Schizophrenia, Bipolar Disorder, Major Depression, and Autism Spectrum Diagnoses. Schizophrenia Bulletin.
http://psyandneuro.ru
Метка: здоровье
Связь депрессии и тревоги с заболеваемостью раком и смертностью.
Связь между депрессией, тревожностью и исходами рака хорошо описана, но до сих пор не до конца ясна. Известно, что распространенность тревожности и депрессии у больных раком составляет до 20% и до 10% соответственно.
Для объяснения влияния депрессии и тревожности на исход рака предлагались несколько возможных механизмов, затрагивающих как биологический, так и поведенческий уровень, в том числе рассматривалась возможность депрессии и тревожности напрямую влиять на эндокринные и иммунные процессы. Нарушение регуляции в гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси может служить потенциальным фактором уязвимости по отношению к гормонально-ассоциированным ракам, таким как рак молочной железы и рак простаты. Отмечается, что у пациентов с депрессией подавлена активность естественных киллеров (NK-клеток) и ферментов репарации ДНК. Также депрессия и тревожность могут косвенно способствовать развитию рака через факторы, связанные с образом жизни. У лиц с депрессией и тревожностью чаще отмечается дезадаптивный образ жизни, в том числе недостаточная физическая активность, повышенный уровень употребления алкоголя и курения, плохое питание и ожирение, а также низкая приверженность к выполнению медицинских назначений. Однако несмотря на имеющиеся наблюдения и правдоподобно выглядящие объяснения связи между раком и эмоциональной симптоматикой, существующие на сегодняшний день эпидемиологические исследования дают противоречивые результаты.
Yun-He Wang et al. (2019) провели всестороннюю количественную оценку связи между депрессией и тревожностью, выявленным по шкалам или установленным на основании клинического диагноза, и риском заболеваемости раком, смертностью непосредственно от рака и общей смертностью у больных раком. Авторы предположили, что имеется прямая зависимость между депрессией и тревожностью и риском заболеваемости и смертности от тех видов рака, которые связаны с образом жизни и гормональным фоном.
Суммарная оценка относительных рисков заболеваемости раком и смертности осуществлялась в рамках мета-анализа с использованием модели случайных эффектов или модели фиксированных эффектов. Наличие связей изучалось в подгруппах, стратифицированных в зависимости от различных характеристик исследований и характеристик участников. В мета-анализ вошло 51 удовлетворяющее критериям отбора когортное исследование, опубликованное в период времени с 1989 по 2018 гг. , с 2 611 907 участниками и средним периодом наблюдения 10,3 года.
Депрессия и тревожность оказались ассоциированы со значительным повышением риска заболеваемости раком (скорректированный относительный риск: 1,13, 95% доверительный интервал: 1,06-1,19), и общей смертностью у больных раком (1.24, 1.13–1.35).
Предполагаемое повышение абсолютного риска, ассоциированное с депрессией и тревожностью составило 34,3 случая на 100 000 человек в год (15,8-50,2) для заболеваемости раком и 28,2 случая на 100 000 человек в год (21,5-34,9) для смертности от рака. Анализ по подгруппам показал, что клинически подтвержденная депрессия и тревожность связаны с более высокой частотой заболеваемости раком, худшей выживаемостью при раке и повышенной смертностью непосредственно от рака. Психологический дистресс (симптомы депрессии и тревожности) оказался связан с повышением смертности непосредственно от рака и худшей выживаемостью при раке, но не связан с повышением частоты заболеваемости раком.
Анализ по месту локализации рака показал, что в целом депрессия и тревожность были ассоциированы с повышением риска заболеваемости раком легкого, ротовой полости, простаты, кожи, повышением смертности непосредственно от рака при раке легкого, мочевого пузыря, молочной железы, колоректальном раке, раке системы кроветворения, почек, простаты, и повышением риска общей смертности у пациентов с раком легкого.
Авторы полагают, что данные их мета-анализа подтверждают гипотезу, что депрессия и тревожность, установленные по диагностическим критериям и шкалам, ассоциированы с заболеваемостью раком, смертностью от рака и выживаемостью при раке. Учитывая данные, полученные при рассмотрении рака конкретных локализаций, авторы считают, что механизмы, благодаря которым депрессия и тревожность влияют на исходы при раке, могут различаться в зависимости от типа рака, и отмечают, что требуются дальнейшие исследования для выявления механизмов и путей, по которым развиваются эти эффекты. Анализ влияния депрессии и тревожности по подгруппам, разбитым в зависимости от продолжительности наблюдения, дал противоречивые результаты: значимая связь была выявлена только по заболеваемости раком в подгруппе с длительным периодом наблюдения (10 и более лет). С учетом того, что при большинстве видов рака отмечается долгий латентный период, возможно, в исследованиях с более коротким периодом наблюдения не были выявлены скрытые опухоли с субклинической симптоматикой. Эти данные также указывают на то, что депрессия и тревога могут оказывать долгосрочный кумулятивный эффект на развитие рака. Также следует помнить, что несмотря на то, что в большинстве исследований выживаемости при раке ведется контроль релевантных раку переменных, значимо более высокая выраженность депрессии и тревожности на раннем периоде наблюдения показывает, что на исходный психический статус может частично влиять тяжесть рака, и результаты следует интерпретировать с осторожностью. После постановки диагноза рака у пациентов может отмечаться хронически сниженное настроение, и симптоматика может усиливаться из-за их реакции на рак. Также имеются свидетельства того, что больные раком с депрессией и тревожностью с меньшей вероятностью получают хирургические вмешательства, реже получают лучевую терапию и получают меньше химиотерапевтических сеансов. В большинстве исследований, вошедших в данный мета-анализ, учитывались факторы образа жизни и статус рака на момент диагностики, но редко где рассматривалось поведение в процессе лечения, так что остается неясным, до какой степени повышенная смертность у больных раком зависит от графика терапии и комплаентности к лечению.
Полученные данные позволяют предположить, что депрессия и тревожность могут играть определенную роль в этиологии рака и оказывать прогностическое воздействие на его развитие, хотя возможна и обратная причинно-следственная связь. К тому же исследования, вошедшие в мета-анализ, разнородны, и результаты следует интерпретировать с осторожностью.
Говоря о практическом применении, авторы указывают, что, во-первых, несмотря на широкую распространенность депрессии и тревоги у больных раком, врачи часто не обращают на это достаточного внимания, поэтому необходим регулярный скрининг и раннее выявление тревоги и депрессии. Во-вторых, у больных раком часто не уделяется достаточного внимания терапии коморбидной депрессии и тревоги, а лечение зачастую неадекватное: установлено, что 73% больных раком с депрессией не получают эффективного психиатрического лечения, и только 5% обращаются к психиатрам. Имеются также свидетельства того, что совместное лечение депрессии, включенное в первичную онкологическую помощь пациентам, может улучшить их качество жизни и функционирование. К тому же лечение депрессии может также устранить симптомы тревоги. Следует тщательно рассмотреть вопрос о лечении депрессии и тревоги в рамках мультидисциплинарной онкологической помощи. Более того, есть указания на то, что проявления депрессии и тревоги варьируются в зависимости от локализации рака, и в таком случае при выборе анксиолититков или антидепрессантов следует учитывать особенности типов рака. Сотрудничество психиатров и онкологов может помочь оптимизировать назначение анксиолитиков или антидепрессантов. Как правило, сертралин и циталопрам минимально взаимодействуют с препаратами, назначаемыми при терапии рака и обычно хорошо переносятся. Тем не менее необходимо сделать две оговорки: при лечении депрессии средней тяжести и тяжелой депрессии антидепрессанты имеют ограниченную эффективность, а также вызывают симптомы отмены, которые могут быть продолжительными и тяжелыми.
В заключение авторы подчеркивают, что раннее выявление и эффективные вмешательства при депрессии и тревожности имеют как важное клиническое значение, так и большое значение для общественного здоровья в плане профилактики и лечения рака.
Автор перевода: Лафи Н.М.
Источник: Wang, Y., Li, J., Shi, J. et al. Depression and anxiety in relation to cancer incidence and mortality: a systematic review and meta-analysis of cohort studies. Mol Psychiatry 25, 1487–1499 (2020). https://doi.org/10.1038/s41380-019-0595-x
http://psyandneuro.ru
http://psyandneuro.ru
Андреа Рок. Почему мы видим кошмары и чем они полезны?
Что нужно знать о бессоннице?
В 1991 году было проведено сравнительное исследование, продемонстрировавшее, что наяву люди чаще, чем во сне, испытывают положительные эмоции, а чувство страха возникает в снах во много раз чаще, чем в период бодрствования. И вообще две трети возникающих в сновидениях эмоций — отрицательного свойства. Данные о том, какие именно отрицательные эмоции преобладают, в разных исследованиях варьируются, но несомненно одно: они не выходят из «негативного спектра».
Например, проводившееся в 1966 году обследование тысячи студентов колледжа показало, что 80 процентов испытываемых ими в сновидениях эмоций были негативными, при этом половина из них описывалась как чувство страха, ощущение опасности, какое-то напряжение, а вторая половина — как печаль, гнев или неприятное смущение, растерянность.
Анализ более чем 1400 отчетов о сновидениях, проведенный Университетом Тафта, продемонстрировал, что в сновидениях чаще всего преобладает страх, следом за ним идут беспомощность, беспокойство и чувство вины.
Некоторые психологи предполагают, что правильно функционирующая модель сновидений на самом деле может быть даже более эффективной при лечении депрессии, чем те формы психотерапии, в которых больных призывают к самоанализу и припоминаниям, становящимся все более навязчивыми.
«Фрейд считал подсознание чем-то вроде выгребной ямы: не полностью выраженные эмоции содержатся в ней в подавленном состоянии, и задача психотерапевта — высвободить эти токсичные эмоции и тем самым освободить человека, — говорит Джо Гриффин, вот уже более десяти лет изучающий фазу REM (быстрого сна) и эволюцию сновидений. — Но исследования совершенно недвусмысленно продемонстрировали, что сновидения занимаются этим каждую ночь. Другими словами, природа изобрела эмоциональный спусковой бачок задолго до Фрейда».
Но если сновидения в фазе быстрого сна представляют собою автономное средство регулирования настроений, что же происходит с мозгом, когда мы видим кошмары? Кошмары — особенно повторяющиеся, характерные для тех, кто пережил ужасы войны, изнасилования, автокатастрофы и другие травмы, — представляют собою смотровое окно, через которое мы можем подглядеть, каким образом функционируют вообще все сновидения, как они создают связи в нашей системе памяти и порождают визуальные образы, отражающие наши превалирующие в данный момент эмоции. Так считает Эрнест Хартманн, профессор психиатрии Университета Тафта и руководитель Центра расстройств сна в больнице Ньютон-Уэллсли в Бостоне. Отец Хартманна был коллегой Зигмунда Фрейда. Что же касается сына, то его собственная теория относительно того, каким образом и почему мы видим сны, основанная на изучении сновидений тех, кто пережил разного рода травмы, противоречит основному тезису Фрейда о том, что каждое сновидение — это исполнение тайного желания. При этом мысль Фрейда о том, что сновидения — это «царская дорога» к бессознательному, совпадает с открытиями Хартманна.
«Во многих из нас, ведущих вполне обыкновенную жизнь, в каждый отдельно взятый момент присутствует множество эмоций, и определить, какая именно из них превалирует, непросто, поэтому наши сны могут казаться такими запутанными и даже хаотичными», — говорит Хартманн. Однако у того, кто недавно пережил травму, эмоции, которые мозгу предстоит переработать, одновременно сильные и понятные, поэтому проще проследить, каким образом мозг переводит эти эмоции в движущиеся картинки — визуальные метафоры переживаний. Например, женщина, пережившая жестокое изнасилование, в течение нескольких недель после этого так описывала свои сны:
«Я иду по улице с подругой и ее четырехлетней дочкой. На девочку нападает банда взрослых мужчин, одетых в черную кожу. Подруга убегает. Я пытаюсь освободить девочку, но понимаю, что с меня сорвали одежду. Я в ужасе просыпаюсь».
«Я пытаюсь пройти в ванную, но меня душат шторы. Я задыхаюсь, пытаюсь глотнуть воздуха. Мне кажется, что я кричу, но на самом деле я не издала ни звука».
«Я снимаю фильм с Рексом Харрисоном. И вдруг слышу звук приближающегося поезда, звук все громче и громче, вот поезд уже рядом с нами, и я в ужасе просыпаюсь».
«Сон цветной. Я на пляже. Поднимается смерч, он накрывает меня. На мне юбка на завязках. Смерч закручивает меня. Завязки превращаются в змей, которые меня душат, и я в страхе просыпаюсь».
И хотя в снах этой женщины присутствуют некоторые детали ужасной реальности (восемнадцатилетний насильник проник к ней в комнату через окно и пытался задушить ее шторами), основная тема ее сновидений — это страх и беспомощность, которые она испытала: ребенок, на которого нападают, ощущение удушья, несущийся на нее поезд, смерч, захвативший ее.
По сути, считает Хартманн, задача сновидений — в зримой форме увязать эмоции с определенной обстановкой, и смерч или приливные волны часто служат метафорой всепоглощающего чувства страха. Он рассказывает о том, что некоторые из переживших пожар сначала видят во сне его, но потом этот образ сменяется на приливные волны или преследование бандитов.
Как установил Хартманн, по мере того как травматическое переживание становится менее острым — в значительной степени благодаря эмоциональной переработке, происходящей во сне, — сновидения все равно остаются яркими и выразительными.
Сначала происшествие проигрывается очень живо и драматично, но часто с одним главным отличием: во сне происходит то, чего на самом деле не было.
Затем, и достаточно скоро, сновидения начинают связывать этот материал с другой содержащейся в автобиографической памяти информацией, которая каким-то образом соотносится с тем, что случилось. Часто тот, кто пережил травму, видит сны о других травмах, которые могут соотноситься с тем же чувством беспомощности и вины. Если человек пережил происшествие, в котором другие были убиты или серьезно ранены, тема вины проявляется почти всегда. Например, спасшийся на пожаре, в котором погиб его брат, рассказывает: «В моих снах брат часто наносит мне какое-то увечье или я получаю увечье в аварии или еще каким-то образом, но брат остается невредимым».
У большинства кошмары превращаются в модифицированные версии происшедшего, но происходит это постепенно, по мере того, как первичное переживание через нейронные сети в коре связывается с эмоционально соотносимым материалом, почерпнутым из реальной жизни или воображения. Через несколько недель или месяцев травма все реже и реже фигурирует в сновидениях, и постепенно содержание возвращается к нормальному, так как тревожное переживание интегрируется в воспоминания о других, позитивных переживаниях, а негативные эмоции, с ним связанные, теряют свою силу.
Хартманн сравнивает эту модель сновидений со своего рода аутопсихотерапией.
Поначалу эмоциональное послание, постоянно звучащее в мозгу, можно было бы выразить словами «Это самое ужасное, что может случиться! Как можно такое пережить?» Хартманн говорит, что мозг пытается ответить на этот вопрос и подбирает образы, суть которых можно выразить другими словами:
«Что ж, давай посмотрим на то, что случилось. Позволь себе это представить, нарисовать, но помимо этого рисуй вообще все, что приходит в голову. Все, что хочешь, представь другие катастрофы. И ты начинаешь видеть других людей, попавших в сходную ситуацию. Все эти сцены ужасны, но не уникальны, люди выживают и как-то переживают все это. Это тебе что-нибудь напоминает? Давай-ка посмотрим на другие случаи, когда ты испытывал ужас. Все было так? Нет?
Тогда давай продолжим: ты испытал такое же чувство? Но ведь ту историю ты пережил! Похоже, переживешь и в этот раз».
И правильная психотерапия, и сновидение имеют один и тот же эффект: они позволяют в безопасной обстановке создать необходимые связи. «Психотерапевт дает возможность пережившему травму пациенту вернуться в прошлое и рассказать свою историю разными способами, устанавливая связи между травмой и другими составляющими жизни, таким образом пытаясь интегрировать травму в его жизнь, — говорит Хартманн. — Сновидение выполняет некоторые из этих функций».
Как только связи между недавним тревожным событием и предыдущим опытом установлены, эмоции становятся не такими острыми, и травма постепенно растворяется в жизни пациента.
Модель посттравматических сновидений четко проявилась в отчетах, собранных после 11 сентября 2001 года Дирдре Барретт, профессором психологии из Гарварда и автором книги «Травма и сновидения». Особенно показательным стал рассказ диспетчера Даниэль О’Брайен, которая в то трагическое утро обслуживала взлет рейса 77 American Airlines из международного аэропорта Далласа. Часом позже она увидела, как белая точка на экране радара — ее самолет — идет прямым курсом на Белый дом, затем разворачивается и врезается в здание Пентагона. После этого в течение нескольких ночей О’Брайен мучили кошмары: «Я просыпалась, сидела в постели и заново переживала все это, снова видела, снова слышала…» Но через пару месяцев начал действовать терапевтический эффект, о котором говорил Хартманн, и сны О’Брайен изменились. Ей снилось, что экран радара превратился в зеленый бассейн: «Это был бассейн, заполненный каким-то гелем, и я ныряла в него, ныряла вэкран радара, чтобы остановить самолет, — рассказывает она. — В этом сне я не причинила самолету никакого вреда, просто держала его в руке и каким-то образом все прекратила».
Нечто подобное произошло и с женщиной, которая выходила из станции нью-йоркской подземки как раз в тот момент, когда из окон горящей башни Всемирного торгового центра прыгали люди — прыгали навстречу смерти. В первое время она постоянно видела это во сне, но через несколько недель сны изменились: она уже не была беспомощным зрителем, она раздавала им цветные зонтики, и они медленно планировали вниз и благополучно приземлялись.
Естественная психотерапия сновидений может, конечно же, быть усилена поддержкой, которую способны оказать родные и друзья или активная психотерапия.
«Но когда по каким-то причинам переживший травму не проходит курса психотерапии, ему, как показали исследования, помогают сновидения и социальная поддержка окружающих», — говорит Барретт.
Конечно, для кого-то процесс регулировки эмоций во время сновидений не срабатывает.
В 25 % случаев посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) к кошмарам, в которых снова и снова проигрывается пережитая травма, добавляются эмоциональные элементы, особым способом трансформирующие всю картину.
Хартманн рассказывает о ветеране войны во Вьетнаме, в чью обязанность входило проверять мешки с телами погибших солдат. Непростая задача и сама по себе, но однажды он опознал в погибшем своего лучшего друга. После этого он часто видел один и тот же сон, который не просто отражал этот ужасный опыт, но в котором, по мнению Хартманна, звучал мотив вины этого человека из-за того, что он выжил: «Я один за другим открываю мешки, чтобы опознать погибших… Я слышу крики, шум вертолетов. Открываю последний мешок и вижу в нем самого себя. Я просыпаюсь от собственных криков».
Ученые изучали сновидения страдающих ПТСР, чтобы понять, почему мозг снова и снова проигрывает ужасные воспоминания и как сделать, чтобы он наконец от них освободился. Изучать мозг больных ПТСР с помощью визуализации намерен и Эрик Нофцингер из Университета Питтсбурга: «Мы хотим посмотреть, как выглядит мозг при постоянном, ночь за ночью, повторении таких снов».
Как считает Эрнест Хартманн, поиск метафор и связей с позитивными воспоминаниями, помогающими успокоить порожденные травмами эмоциональные бури, — лишь наиболее яркий пример процесса, которым непрерывно занят наш мозг.
Даже в самых ординарных обстоятельствах он постоянно выстраивает некий образный ряд, относящийся к этим обыденным обстоятельствам и событиям. Например, для беременных в начале срока типичны сны, отражающие беспокойство по поводу происходящих с организмом изменений, страх утратить внешнюю привлекательность. На более поздних сроках они часто видят сны, говорящие о страхах за будущего ребенка, об опасениях насчет собственного соответствия роли матери.
Застарелые волнения и беспокойства также могут выражаться метафорически.
В качестве примера Хартманн часто приводит историю матери двух маленьких детей, вполне успешной и в карьере, и в отношениях с мужем, но она выросла с родителями, которые ее постоянно критиковали, и поэтому, что бы она ни делала, она никогда не бывает довольна собой. Когда она сама стала матерью, ее детское беспокойство по поводу собственной неадекватности вдруг возродилось, и она часто видела сны, в которых возникала одна и та же тема страха, что она недостаточно хорошая мать: «Я оставила сына одного, и на него набросилась огромная кошка, она рвала его когтями, она пыталась его убить». «Мы остановились в прибрежной гостинице в Мэне, оба моих ребенка находились в двух отдельных комнатах. Начался прилив, вода прибывала очень быстро. Я проснулась от страха, что они утонут».
Скептики сомневаются: чем могут помочь эти разыгрываемые мозгом ночные драмы, если, стоит занавесу опуститься, мы их тут же забываем? Но Хартманн, Картрайт и другие считают, что главное — это созидание и перестройка связей в нейронных сетях, сам физиологический процесс, который в одних случаях укрепляет старые воспоминания, в других — строит новые ассоциации, таким образом вплетая в наш прежний опыт новые переживания, обновляя ментальную модель самих себя и окружающего мира. Такая ночная переналадка связей соответствует теориям роли сновидений в эволюции: согласно этим теориям во время сновидений мозг интегрирует информацию, важную для выживания, и это может происходить независимо от того, помним ли мы сны или нет.
Однако это отнюдь не означает, что все попытки вспомнить сон совершенно бесплодны. Некоторые сны действительно лишены какого бы то ни было смысла, но другие могут помочь нам по-другому взглянуть на эмоциональные моменты, которые мы днем порою выпускаем из вида. Способность вспомнить и поразмыслить над своим сном в некоторых случаях оказывает влияние и на модель будущих сновидений, и на дальнейшее поведение.
Некоторые исследования показали, что, если человек записывает свои ночные кошмары, а потом обдумывает их, стараясь не поддаваться пугающему воздействию или придумывая другой, менее ужасный конец, это помогает изменить модель таких сновидений.
Существует методика лечения, которая называется образной репетицией: человеку, терзаемому повторяющимися кошмарами, рекомендуют раз в день представлять себе этот сон, но с другим, позитивным окончанием, и повторять это упражнение в течение двух недель. Измененный сюжет формирует новую стратегию повторов, что как бы размыкает цепь кошмаров. Как считает Дирдре Барретт, такое «овладение» сновидениями не только сокращает или вообще устраняет повторы пугающих снов, но благотворно действует на симптомы дневной реакции на травмы, такие как вспышки прошлого, повышенный старт-рефлекс. Автоматически снижается и общая тревожность.
Розалинд Картрайт обнаружила, что даже тем ее испытуемым, которые не страдали от последствий травм, было полезно размышлять над сюжетами негативных сновидений и представлять себе их позитивные окончания — это позволяло не только избавляться от такого рода снов, но и положительно воздействовало на настроение. В качестве примера она приводит историю женщины, у которой хватало проблем: она только что рассталась с мужем, который ее всячески подавлял и унижал, а на работе один из сотрудников тоже все время пытался, как она говорила, «ставить ее на место». Этой женщине приснилось, как бывший муж заявился в ее новую квартиру и в грязных ботинках протопал по белому ковру. Картрайт посоветовала ей подумать над этим сном и перекроить его так, чтобы не чувствовать себя в роли жертвы. После этого женщине приснился другой сон: она лежала на полу лифта, а стенок у лифта не было. Лифт поднимался в воздух над озером Мичиган, и она боялась встать. Однако где-то в глубине дремлющего сознания, видимо, возникло воспоминание о том, как она перекраивала предыдущий сон так, чтобы снова не быть жертвой, и в этом сне о лифте она, несмотря на свой страх, все-таки решила встать на ноги. «Как только она встала, вокруг нее выросли дарующие безопасность стенки, и она поняла, что ей надо уметь постоять за себя, и тогда все будет в порядке», — рассказывает Картрайт.
Работая над собственной пассивностью, выразившейся в сюжетах сновидений, она сумела так перестроить свой эмоциональный подход, что это нашло отражение в повседневной жизни: она решилась поговорить с боссом по поводу коллеги, который ее третировал, и проблема была решена.
«Психотерапевты могли бы лучше понимать своих пациентов и видеть, какие из их проблем могут решиться сами собой, а в каких случаях требуется помощь, если бы просили их припомнить последний из привидевшихся им снов, который у тех, кто страдает депрессией, часто бывает самым негативным, — считает Картрайт. — Вопреки теории Фрейда главная проблема вовсе не спрятана. Она здесь, прямо на поверхности».
Но чтобы проанализировать собственные сны, нам нужно их запоминать, а большинство из нас могут вспомнить не более одного процента сновидений. В среднем взрослый человек может запомнить один-два сновидения в неделю, но есть и варианты: кто-то уверяет, что вообще снов не видит, а кто-то регулярно помнит мельчайшие детали ночных приключений.
Исследования показали, что способность хорошо помнить сны не имеет ничего общего с уровнем развития интеллекта, однако на нее влияют другие личностные характеристики. Зачастую такие люди лучше других помнят свои детские впечатления, они склонны к мечтательности, у них, скорее всего, имеются творческие наклонности, особенно в области визуальных искусств.
Специалисты предлагают несколько простых, но эффективных способов улучшить запоминание сновидений. Например, самовнушение, аутотренинг — он творит чудеса, особенно когда вы внушаете себе, что должны проснуться в определенное время. Дирдре Барретт советует улечься поудобнее и несколько раз повторить про себя, что вам что-то непременно приснится и что вы собираетесь запомнить сон.
Когда бы вы ни проснулись — среди ночи, наутро, — тут же спросите себя, что вам снилось, не меняя при этом положения и не позволяя другим мыслям сбить вас с толку или разбудить окончательно. Если вы запомнили только одну какую-то сцену, попытайтесь припомнить, что ей предшествовало и что следовало потом, что еще вы видели, какое у этого сна общее настроение. Держите на ночном столике дневник, в который могли бы записывать сны, а лучше включающийся от голоса диктофон, чтобы не приходилось двигаться и менять позу.
Ученые также обнаружили, что способность запоминать сновидения резко возрастает уже только потому, что испытуемых просят записывать сны. Здесь важно правильно выбрать время. Бывает, что то, что вы увидели или услышали в течение дня, может вдруг вызвать воспоминание об увиденном накануне ночью сновидении, но большинство снов, если мы не совершаем сознательного усилия их запомнить, тут же улетучиваются из памяти. Некоторые исследования говорят о том, что люди, страдающие нарушениями сна, часто просыпающиеся, например из-за ночного апноэ, запоминают сны лучше. Вот почему невролог из Гарварда Роберт Стикголд не шутит, когда говорит, что один из самых надежных способов запомнить как можно больше снов — выпить на ночь как можно больше воды. Из-за этого вам придется подскакивать несколько раз, и пару раз это случится в середине интересного сна. Но, судя по многим данным, хватит и простой заинтересованности в запоминании снов — уже одно это служит хорошей мотивацией.
Повышает шанс на успех и старание запоминать сны, которые снятся нам по утрам в выходные дни — ведь тогда мы можем поспать подольше, а давно установлено, что под утро периоды сновидений становятся дольше и сами сновидения становятся ярче и насыщеннее.
Как только способность к запоминанию станет лучше, вы сами будете поражены результатами, особенно если раньше думали, что сны вам снятся редко. Розалинд Картрайт рассказывает: «Мы передали нашим испытуемым распечатки их рассказов о сновидениях и сопроводили их вопросником: узнали ли они кого-то из персонажей своих снов, есть ли какие-либо связи между снами и связи с тем, что происходит в их жизни, и т. п. После этого даже те, кто отрицал важность снов, принялись их с энтузиазмом записывать. Потому что они увидели, что таким образом могут стать сами себе психоаналитиками».
