Основано на реальных историях.
Большинство подружек отнеслись к ее идее негативно. Даже больше. Они над ней посмеялись. И после этого Мила решила никогда больше не обсуждать с ними свои планы о походе к психологу. От самой идеи она отказываться не собиралась. Слишком она устала бороться в одиночку с каким-то невидимым врагом.
Поначалу Мила думала, что главная ее проблема в маме. Потом, что в ее собственной неуверенности, которую эта мама и вырастила. Последний год ей все чаще приходила мысль, что она никогда самостоятельно не разберется во всей это путанице ее отношений с собой, мамой, мужчинами. А вот теперь и подругами.
Уж они бы могли поддержать ее в этом решении, учитывая, что сами не дали ни одного дельного совета за много лет. А сколько последствий от их умных рекомендаций? Последний конфликт с шефом и грозящее теперь увольнение – тоже их рук дело. А теперь говорят забей, он идиот, не оценил такого работника.
Ей понадобилось 2 года регулярной работы с психологом, пролетевших довольно незаметно, чтобы обнаружить, что жизнь ее сильно изменилась за это время. Результаты стали выглядеть такими значительными на их предпоследней сессии, когда психолог предложила подвести итоги. Мила была удивлена, как ей, на самом деле, удалось многое изменить.
Разумеется, главным достижением было сделанное ей на прошлой неделе предложение замужества от Никиты, с которым они познакомились несколько месяцев назад. И, честно говоря, если бы не терапия, Мила никогда бы не разглядела в нем того, за кого она была так рада выйти замуж сейчас.
Она хорошо помнила ту сессию с психологом, когда вопросы поставили ее в тупик. Она была крайне удивлена, как ее взгляд на мужчин похож на материнский. То как быстро она замечает недостатки и ставит ярлыки, которые рождены ничем иным, кроме как ее собственным страхом быть брошенной.
Она выросла в атмосфере этого страха и боли, который мама прикрыла язвительностью и сварливостью. Мила не слышала ни одного доброго слова о своем отце, да, впрочем, и мало о каком мужчине, при том, что мама регулярно очаровывалась и вляпывалась в короткие романы с одинаковым концом.
И это благодаря тому странному диалогу, когда ей приходилось говорить с разными частями себя, с мамой, пересаживаясь на стулья в кабинете психолога. Ей вдруг стало кристально ясно, что под этим критичным искаженным маминым взглядом, с ее мнениями и ее чувствами, она совершенно не слышит саму себя.
Мила помнила, как ушла со встречи ошарашенная этим открытием, которое поставило на место все непонимания по поводу постоянно нескладыващихся отношений с молодыми людьми. Когда она поняла, какую цену она заплатила за свою «преданность» матери, которая была неизменной частью любви и ненависти к ней, она была в ярости. И хотя психолог предупреждала ее, что ей не стоит выражать свои чувства маме вживую, а лучше сделать это в ее кабинете, Мила не удержалась.
Удивительным было и то, что при всех обострившихся отношениях с мамой, которые до этого были привычно напряженные, но с какой-то еще возможностью сосуществовать вместе, на сегодняшней встрече она могла уверенно сказать, что их отношения очень наладились. И это несмотря на то, что Мила переехала в снятую комнату, чему мама противилась до последнего.
Все очень изменилось. Теперь, когда Мила шла к ней в гости, она чувствовала ожидание встречи, а не сосание под ложечкой, и ей нравилось делать маме приятные сюрпризы. Именно с ней,первой, она поделилась о полученном предложении руки и сердца. Все это нельзя было даже представить еще несколько месяцев назад.
Но именно изменения на работе стали для Милы первым главным подтверждением правильности ее решения обратиться за помощью. И хотя сейчас она собиралась уходить с той самой работы, с которой ее чуть не выгнали тогда, обстоятельства были кардинально другими. Уходила на более интересную и высокооплачиваемую работу, которую кстати, ей помог найти тот самый начальник.
Все выстроилось довольно незаметно, но теперь выглядело воодушевляющим. Милу затопило чувство благодарности, но психолог не позволила приписать заслуги ей. И Мила впервые почувствовала свои достижения результатом своих собственных усилий. Ей даже показалось, что она стала выше ростом.
Кошмар начался на следующий день после получения предложения от Никиты. Она уже и забыла о панических атаках, которые мучали ее много лет перед началом работы с психологом. Каково было ее удивление, что они практически прекратились после 5-6 встреч.
Какие-то несложные упражнения, разговоры о том, как начались и с чем связаны были первые эпизоды. Все это она уже плохо помнила. Только недавно, она поняла смысл, того, о чем ей говорила ее психолог. О том, что эти приступы являются симптомами ее реакции на стресс, в основном связанным с отделением от важного для нее человека.
Что это нормальная реакция на стресс для определённых людей, у который он проживается в дыхательной и сердечно-сосудистой системе. Оттуда и страх смерти, и страх сердечного приступа и сбои в дыхании. Приступы повторились в период, когда Мила уезжала от матери на квартиру. Но они были совсем не пугающими, и она с ними легко справилась.
Но теперь все вернулось. Да еще в каких-то новых формах. Если ей было не 27, она решила бы, что у нее начался климакс. Накатывали волны жара, она задыхалась. Каждая ночь сопровождалась кошмарами, в которых неизбежно присутствовала чья-либо смерть. Чаще всего ее собственная.
Психолог не ожидала такого поворота событий. Эта встреча с Милой должна была быть завершающей. Контракт они выполнили, Мила решила остановиться в работе сама, хотела проверить свои силы. Обычно психолог поддерживала своих клиентов в таком решении, даже если хорошо видела перспективы и необходимость дальнейшей работы.
Разумеется, она сообщала о своем видении клиенту, но редко настаивала на продолжении работы. Иногда они оговаривали обозначенный перерыв, иногда на несколько месяцев, чтобы либо продолжить потом, либо поставить окончательную точку в работе.
Завершение работы с Милой выглядело ясным, понятным, тем более, что после замужества они с мужем решили переехать в другой город, чтобы начать самостоятельную жизнь. Для ее жениха это было хорошее решение, так как Никита был из семьи алкоголиков и физическое удаление было для него хорошим решением.
Когда она стала описывать свои симптомы, психолог несколько растерялась. Конечно, в первую очередь, она подумала о возврате панических атак, связанном с отъездом и очередным отделением от матери. Отношения с отцом они проработали неглубоко, и можно было ожидать, что эта тема еще актуализируется. И вовсе не потому, что Мила выходит замуж, а значит впервые для нее вступает в близкие отношения с мужчиной.
Большинство современных женщин не вышло из симбиоза с матерью, так что в переносах с партнером про отношения с отцом часто и не доходит. И оба этих молодых человека нашли друг в друге объекты для удовлетворения базовых потребностей. Благо, что Мила благодаря их работе и ее способности к осознаванию, это понимала, а Никита решил на новом месте тоже обратиться в психологу и будет справляться с трудностями, которые неизбежно ждут эту пару.
Психолога смутили особенности этих приступов. Было в них что-то, что не укладывалось в ее восприятие, что-то требующее нового понимания. Они приняли решение о нескольких дополнительных встречах, сделав контракт на исследование этих симптомов, буквально обрушивших двухлетнюю работу.
На сессии психолог пошла проверенным путем, попросив Милу описывать симптом и ощущения так, как если бы это происходило в настоящем времени. Ее сознание постепенно изменялось и ей удалось точно чувствовать и отвечать на уточняющие вопросы.
Постепенно они собрали вот что: чувство жара, неожиданности, сильной боли, ужаса, смерти от удушья. Описание давались ей с трудом, скорее психологу приходилось расшифровывать ее ощущения. И это натолкнуло спросить о возрасте. Перед психологом была маленькая девочка полутора-двух лет.
Попытки расспросить о возможных событиях в жизни Милы в этом возрасте не принесли никаких результатов. Психолог предложила ей записывать свои сны и фантазии до следующей встречи.
Вечером Мила написала ей, что кое-что вспомнила и хочет встретиться раньше. Вот что она рассказала.
После встречи, вечером, она вспомнила, что мама когда-то рассказывала ей о том, что у нее была сестра. Но она умерла очень давно, еще до ее рождения. И об этой девочке никто не вспоминает в семье, так как будто в этой истории есть секрет.
Когда она это вспомнила, симптомы вновь накрыли ее. Она дышала, справлялась и на следующий день расспросила маму об этом ребенке. Вот что она узнала.
Родители мамы Милы, ее бабушка и дедушка жили обособленно. Мама Милы была их вторым ребенком. А первая девочка, ее сестра погибла за год до появления Милиной мамы. Девочку звали Люда, Людмила. Также как и Милу, полное имя которой было Людмила. Погибла она очень трагично, упав на печную плиту и скончавшись от сильнейших ожогов.
Чтобы понять кое-что существенно важное об этой смерти, ставшей своеобразным жертвоприношением, придется кое-что рассказать о том, как поженились бабушка с дедушкой.
Для обоих влюбленных это был второй брак. До встречи друг с другом оба они имели семьи, и детей в этих семьях. И когда они встретились и поняли, что не могут дальше друг без друга, они столкнулись с мощнейшим осуждением со стороны обоих семейств.
Надо заметить, что речь идет о казачьих семьях на территории Донецкой области в довоенные годы. Отношение к разводу было настолько негативным, что оба влюбленных были изгнаны из деревень без детей, без денег, без благословения. Они уехали в город, увозя с собой не только свою любовь, но и безмерное чувство вины, жить с которым им предстояло всю оставшуюся жизнь.
Как известно, чувство вины непереносимо и требует облегчения в единственно доступной форме – наказании. У наказания есть две формы – лишение чего-то ценного и отказ от необходимого.
Ставшая «плодом» этой драматичной и сильной любви девочка была для родителей немым напоминанием об оставленных детях и ценой, которую они заплатили за свое счастье. Она была их самой большой ценностью. И самым болезненным переживанием.
Специалисты в области родовых сценариев знают, что семейные секреты знают дети и собаки. Проблема в том, что ни те, ни другие, не способны их рассказать. Они могут только знать на уровне чувств.
Смерть этого ребенка, такая ужасная и трагическая, как бы искупила вину родителей, которые были теперь вынуждены страдать от этой потери, заплатив таким образом за свое счастье. И доказательством этой версии было то, что по словам матери родители жили хорошо и долго. Часто семьи, пережившие смерть ребенка, не выдерживают груза вины и распадаются. Но в этой семье смерть этой девочки стала своеобразным искуплением за грех своих родителей.
Основной проблемой, из-за которой возобновились симптомы, так точно описывающие смерть этого ребенка, стало то, что семья не вспоминала эту жертву, не поминала девочку среди покойных родственников и старалась об этом молчать.
После раскрытия этого семейного секрета симптомы исчезли. Они больше были не нужны. Миле больше не надо было бессознательно хранить эту тайну, которая могла бы испортить жизнь ее детям.
Обычно проигрывание драматических историй, вытесненных в семье, происходит в 3 поколении. Именно внукам приходится отрабатывать нерешенные проблемы своих прародителей, именно они являются активными хранителями секретов, которые рвутся наружу.
Если родители хотя бы что-то знают, слышали о секрете своих родителей, то они могли бы осознать влияние этой травмы на их жизнь и проработать ее. Но обычно семейные секреты скрываются и на них налагается обет молчания.
Но секрет имеет свойство стремление к раскрытию, он ищет выход. Уходя на бессознательный уровень ему остается возможность прорываться во внешний мир через тело или поведение. Это является источником многих необдуманных и труднообъяснимых болезней и поступков.
Но раскрыть секрет мало. Нужна эмоциональная работа и совершенный во внешнем мире ритуал. Психолог с Милой подумали о ритуалах, которые были бы символичны для того, чтобы вернуть этого члена семьи в род и закрыть склеп из которого приходили привидения.
Одной из реальных возможностей для Милы стала ее принадлежность к христианской религии, и она использовала церковные ритуалы для прощания с душой своей погибшей тети. Также она поговорила с семьей и донесла до них важность восстановления Людмилы как члена семьи и рода, которого теперь могли вспоминать в дни поминания ушедших и выражать свою благодарность за жертву.
https://psychologytoday.ru
Метка: семья
Елизавета Павлова. Почему мне так хреново, хотя все вроде бы нормально?
Один из не таких уж редких запросов клиента на сеансе у психолога может звучать так: «Вроде бы, все нормально, но что-то уж очень мне хреново». Выглядит эта формулировка совершенно по-достоевски, но загадочная русская душа тут совершенно ни при чем. Вопрос в том, ЧТО человек привык считать для себя «нормальным», как он вообще определяет критерии «нормы» и какое это оказывает влияние на всю его повседневную жизнь.
А как мы вообще понимаем, что некоторые вещи в нашей жизни – «нормальны»? Объясню на примере из собственной жизни. Я в раннем детстве (до 6 лет) ходила в детский садик. Обычный дворовый детский сад в спальном районе. Место в нем получить было очень непросто, и воспитателей, как я понимаю, тоже не хватало. Те же, которые в нем работали – применяли очень и очень странные воспитательные меры. Например, заставляли доедать все на тарелке, вне зависимости от того, хочешь ты это есть или нет. А кто не доедал или копался над порцией (как я, например), тех интенсифицировали: попросту вываливали второе блюдо в недоеденное первое. И не выпускали из-за стола с формулировкой: «Ешь теперь так, пока все не съешь – будешь сидеть» До сих пор перед глазами стоит картинка: в почти совсем полную тарелку борща, которым я давлюсь уже полчаса, плюхается творожная запеканка. И плывет, рассекая борщ, как маленький линкор. А я, маленькая девочка, верящая взрослым, смотрю на это и с ужасом осознаю, что все, теперь я буду сидеть над этим месивом до тех пор, пока вечером меня не заберут родители. Потому, что есть такую бурду я просто физически не в состоянии – стошнит. На нее и смотреть-то гадко.
Но взрослые тетеньки-воспитательницы обещали, что не отпустят, пока не съем. А я никогда этого не съем. Значит, сидеть мне тут вечно. Ну, в итоге из-за стола в тот раз меня выпустили раньше, чем пришла мама (не будут же воспитательницы, в самом деле, ради одной меня изменять распорядок дня – игры, прогулки и т.п.), но, сидя за столиком, я этого не знала и искренне верила, что да, вот такая моя теперь судьба – сидеть перед ненавистным хрючевом и отчаянно тосковать и мучиться.Потом, через много лет, когда я давным-давно уже вышла из садика (закончила школу и университет), я рассказала маме о педагогических методах наших воспиталок. Не то, чтобы пожаловаться – а так, к слову пришлось. Мама пришла в ужас: «Какой кошмар они творили! А что же ты мне об этом тогда не рассказала?». Такое обращение с дочкой моя мама не стала бы терпеть – пришла бы лично и разнесла этот дурацкий сад по кирпичику. Я же в ответ обалдела не меньше и сказала то, что первое в голову пришло: «А я не знала, что тут что-то не так. Я думала, что так и надо…» . Как мне кажется, этот мой ответ – ключ к очень многим проблемам, с которыми приходят и к психологу клиенты.
ТО ОБРАЩЕНИЕ, К КОТОРОМУ ЧЕЛОВЕК ПРИВЫК – ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ ЕДИНСТВЕННО ВОЗМОЖНЫМ И ДАЖЕ НОРМАЛЬНЫМ. Привык ребенок к тому, что папа каждую пятницу приходит пьяный в хлам, блюет на лестнице и ложится отдыхать поперек коммунального коридора – ну, так и надо, а что тут удивительного? Папа устал. Или – привыкнет дочка или сын, что никто в семье голоса не повысит, а поднятие бабушкиной брови есть знак чего-то страшного, пугающего, перед чем трепещут взрослые, значит, это и есть для этой ячейки общества норма. Бабушка же будет недовольна, обидится! Неужели не страшно?
Если в семье бьют детей – это тоже для маленького человечка НОРМА. У нас так принято. Значит, так и надо. Значит, я это заслужил. Других родители не били? Ну, может, их не за что было. А меня били – значит, я заслужил. Раз били. Более того: то обращение, которое получает ребенок, он и считает правильным и нормальным применительно к себе. Если мама ознакомила ребенка с тем, что «если бы я тебя не родила – уехала бы из этой долбаной страны и жила бы как люди» – понятно, это я виноват, а страна долбаная, факт; мама же сказала.
Мысль: «мамочка погорячилась, а на самом деле она меня любит и я для нее – самое дорогое на свете» в пять лет в голову ребенку придти никак не может. Бьет – значит, я плохой; сделал что-то нехорошее; ну, и поделом мне. Ругает и гонит мама: «ты мне не нужен такой, живи один» – значит, и правда хочет выкинуть (а не то, что «применяет педагогический прием для большей контролируемости»). Та обстановка, в которой ребенок постоянно живет – и есть для него не просто модель мира; это система координат и представление о нормальном, о том, чего он достоин.
Маленькие дети вообще с трудом различают реальность от преувеличения или вымысла. Именно поэтому дети верят в волшебные сказки, Деда Мороза и бабайку. А еще в то, что мама и впрямь «отдаст чужому дядьке, если буду себя плохо вести», ну, или в «ты мне не нужен, живи теперь один». Ребенку пока не с чем сравнивать, он только собирает информацию об этом мире. Верит в то, что родители скажут (и сделают).
Все это происходит потому, что понятие норм закладывается у ребенка в самом раннем возрасте, еще до школы. И менять его – исключительно сложно. Когда ребенок приходит в мир, одна из ключевых его задач – стать членом общества, социума. Совсем маленький малыш, двух-трехлетка, активно осваивает язык и выучивает его – даже самые сложные языки, с непростым произношением или такие, где разная высота звука или интонация придает слову другой смысл. Маленький человечек очень сильно мотивирован понять, что происходит в мире вокруг, и более всего желает встроиться в этот мир, стать его частью – чтобы выжить. Человеческий детеныш довольно долго нуждается в опеке и заботе взрослых членов сообщества, поэтому усвоение норм, правил, установок общества – в самом прямом смысле вопрос выживания для ребенка. И с этой точки зрения, встроиться в сообщество в качестве «последнего в иерархии», гонимого и шпыняемого – более безопасно, чем оказаться вообще выкинутым из группы. Поэтому нормы обращения с собой маленький ребенок усвоит практически ЛЮБЫЕ. Будут бить ежедневно – да, значит так и надо, только не гоните. Будут ругать и обзывать, считать неудачным, криворуким, недотепой и неумехой – примет и поверит в это; но ведь не гонят же, только ругают? Значит, самого страшного опять удалось избежать; хоть не очень будет весело, но ведь выживу!
И это совсем не шутки – насчет «выгнать из группы». Дело в том, что человечество как вид прожило долгую жизнь, причем тысячелетия из нее прошли именно в относительно небольших группах, родоплеменных сообществах, быть изгнанным из которого могло оказаться вполне реально – за какие-то проступки или, например, носителю смертельной болезни, который мог заразить соплеменников. А одинокое существование в не всегда дружелюбной природе практически всегда означало для ребенка голодную и холодную смерть. Так что «голос предков» тихонько нашептывает ребенку: «Что угодно, как угодно, лишь бы оставаться членом сообщества себе подобных; ОТВЕРЖЕНИЕ = СМЕРТЬ». Отвержение значимыми людьми сообщества (в первую очередь, мамой и отцом) – это то, чего ребенок любыми средствами старается избежать. Пусть даже принимая на себя вину за все происходящее и исподволь обучаясь тому, как он сам плох и насколько дурно с ним можно обращаться.
Кстати, модное нынче «социальное подтверждение» – из той же оперы. Рекламисты и маркетологи вовсю убеждают: покупатель склонен доверять мнениям других людей (например, дающим высокую оценку рекламируемому товару), причем чем больше эти советчики похожи на покупателя, тем больше он верит их мнению. Корни этой веры в «социальное подтверждение» – те же самые: человек видит: «сообщество похожих на меня людей считает, что предмет Х – полезная для выживания штука; наверное, так и есть; пожалуй, стоит его приобрести!». И, знаете, расплатиться за доверие не тем людям просто деньгами и покупкой ненужной штуковины – не самое страшное. А вот когда ребенок платит тем единственным, чем обладает – самооценкой, формированием личности и характера, мнением о себе – это гораздо, гораздо дороже.
И в работе психолога большая, очень большая часть работы – не просто выслушать клиента, а помочь ему создать новые границы, то есть, установку: «так со мной нельзя». ТАК. СО. МНОЙ. НЕЛЬЗЯ. Бить меня нельзя. Ругаться матерно. Обзывать шлюхой и рвать мои вещи. Кидаться на меня с ножом, ремнем, палкой, резиновым жгутом, ножкой от стула. Ломать мне руки, ноги, ребра – тоже нельзя. Отнимать и сжигать мои игрушки. Усыплять моих животных и не сознаваться в этом («Пушок убежал, наверное»). Унижать и высмеивать меня перед родственниками, друзьями, знакомыми, моими одноклассниками. Скрывать важные вещи обо мне и близких нельзя (например, не рассказывать по году, что умерла бабушка). Лишать меня еды нельзя. Отказывать мне в заботе, когда я болен или слаб – нельзя.И многое-многое другое нельзя. Все вышеперечисленное – не я придумала, а в разное время рассказали мне на сеансах клиенты; с ними все эти вещи некогда проделывали родители (мамы, папы, бабушки). И, поверьте, я порой испытывала довольно пугающее чувство, когда, например, высказывала человеку сомнение в том, что его семья была «хорошей, дружной, любящей», раз папа регулярно жестоко избивал детей, а мама старательно делала вид, что ничего не замечает. Потому, что клиент искренне удивлялся: а что тут такого? Ну, бил, ну измывался. Но ведь нормальная ж семья была-то! Все остальное ж было хорошо!Это ненормально, скажу я решительно. С социально-психологической точки зрения любые установки могут называться «нормами», но некоторые из норм, которые регулярно практикуются по отношению к слабейшим – дикие (по современным представлениям) и их нельзя терпеть.
Вот что я хочу отметить напоследок. Того, что произошло – уже не изменить. То детство, которое у вас было – оно уже было. Как говорится в одной психологической поговорке: «Если у тебя в детстве не было велосипеда, а теперь ты вырос и купил себе «Бентли», то у тебя в детстве все равно не было велосипеда». Так вот, «велосипеда» у многих из нас (у меня тоже, кстати) – не было.
А отношение к себе в духе: «Я не достоин не то, что велосипеда, но и одного-единственного велосипедного колеса» — оно у многих осталось. И идет человек по жизни с вот такой «безвелосипедной» установкой, и «не покупает велосипед» годами – не верит, что достоин любви, счастья, уважения, успеха . И искренне чувствует, что вот вроде бы все «нормально», но уж очень мне как-то хреново.Велосипед купить себе маленькому – нельзя. Отменить жестокое обращение и детские обиды – никак не удастся.
Можно помочь себе нынешнему и помочь стать счастливее. То есть, изменить представление о «норме» и «нормальном» применительно к себе. Не буду врать, это долго, трудно и не всегда приятно в процессе. Но может сработать.
Источник: https://psy-practice.com/publications/psikhicheskoe-zdorove/pochemu_mne_tak_hrenovo_hotya_vse_vrode_bi_normaln/
Дизайнер Кейт Спейд покончила с собой в Нью-Йорке.
5 июня в Нью-Йорке умерла американский дизайнер Кейт Спейд — создательница одноименной марки сумок, одежды и аксессуаров. Как заявила полиция, 55-летнюю Спейд обнаружили мертвой в спальне ее квартиры на Манхэттене; вокруг ее шеи был обмотан шарф, привязанный к дверной ручке. Глава отдела расследований нью-йоркской полиции заявил, что в данный момент основная версия гибели Спейд — самоубийство.
Улыбчивость и энтузиазм
Кейт Спейд была одной из первых в ряду женщин-дизайнеров, появившихся в США в 90-х. Как пишет The New York Times, отличительной чертой ее бренда было то, что эти вещи заставляли покупателей улыбаться. Большую роль в этом сыграл личный образ дизайнера: любовь к нарядам в духе рубежа 60-х, неизменные очки и жизнерадостная улыбка. Свой бизнес она начала с нуля в 1993 году, создав марку Kate Spade New York вместе со своим молодым человеком Энди Спейдом (через год они поженились) и подругой Элис Эронс.
Дочь строителя и домохозяйки из Канзаса, Спейд училась на журналистку и не собиралась связывать свою жизнь с модой. Однако после окончания университета она устроилась в женский журнал Mademoiselle (он закрылся в 2001 году), где проделала путь от ассистентки редактора моды до старшего редактора, возглавив отдел аксессуаров. Именно в этот период она осознала, что не встречала ни одной идеальной сумки: все, что предлагали известные марки в то время, по ее мнению, было слишком броским, вычурным или скучным, а женщинам приходилось выбирать между красотой и функциональностью. «Мне не хватало чего-то менее серьезного. Более индивидуального. И не выходящего из моды», — говорила Кейт Спейд. Тогда Спейд и задумалась о создании собственной линии сумок — «говорящих о хороших манерах, с отголосками стиля середины века».
«Sam», одна из самых известных моделей сумок Kate Spade New York
kate spade new york
Стилист и бывший креативный директор журнала Elle Джо Зи считает, что улыбчивость и энтузиазм молодого дизайнера очень отличались от серьезности и перфекционизма, с которыми тогда все делалось в модной индустрии. Как вспоминает главный редактор американского Vogue Анна Винтур, в то время всем казалось, что сумка — это обязательно что-то европейское, с многолетней историей, говорящее о статусе и состоятельности.
«Но тут появилась эта насквозь американская молодая женщина, изменившая все. В определенный момент невозможно было пройти и квартал в Нью-Йорке, чтобы не встретить женщину с ее сумкой, такой же, как и она сама: яркой и непретенциозной», — говорится в официальном заявлении Винтур.
Модный обозреватель The Wall Street Journal Кристина Бинкли тоже считает, что сумки Кейт Спейд стали чем-то вроде опознавательного знака: «Когда их обладательницы встречались, то сразу понимали, что они в одной теме. Это был полный шик». Впоследствии ассортимент марки расширился; под брендом Kate Spade New York выпускалась одежда и обувь для взрослых и детей, украшения и товары для дома.
Кейт и Энди Спейд занимались маркой вплоть до 2006 года, после чего продали свою долю в компании. Кейт Спейд сосредоточилась на благотворительности, основав фонд Kate Spade & Company, помогающий женщинам добиться экономического равенства. В 2016 году пара запустила новый проект: марку аксессуаров Frances Valentine (Фрэнсис — имя их дочери). Кейт Спейд по такому поводу даже сменила фамилию на Валентайн.
В 2014 году марка Kate Spade New York помогла 150 женщинам из Руанды начать бизнес и запустить собственную линейку сумок
kate spade new york
По мнению стилиста Джо Зи, дизайнер всегда опережала свое время. «Она раньше всех нас понимала, что нужно модному миру. Кейт делала то, что считала верным — вне зависимости от мнения индустрии». Модный обозреватель Келли Катрон назвала Спейд «женской версией Ральфа Лорена». «Она вернула в моду дух Америки», — заявила Катрон.
«У тебя был муж, ребенок и бизнес»
После смерти Кейт Спейд многие представители модной индустрии высказались о том, насколько ее уход был преждевременным и внезапным. Давний друг дизайнера и звездный стилист Филип Блох сказал: «Это один из тех случаев, когда задаешься вопросом: у тебя был муж, ребенок и бизнес, как же это случилось?» Стилист Роберт Верди также говорит, что у Спейд формально было все: «Больно думать, что за этим выдающимся брендом таились печаль и мрак. Каково это — ощущать себя настолько одиноко, быть погруженной в такую тьму, когда эстетика твоей марки — такая веселая и жизнерадостная?»
Старшая сестра Спейд, Рита Броснахан Саффо, заявила СМИ, что самоубийство Кейт не стало для нее неожиданностью — так как дизайнер на протяжении многих лет страдала расстройством психики, предположительно биполярным расстройством. Саффо утверждает, что замечала признаки заболевания еще в юности и в последние годы пыталась помочь сестре — даже предлагала лечь с ней в клинику за компанию. По ее словам, Спейд отказалась в последний момент, так как боялась, что информация об этом просочится в прессу и это повредит имиджу ее бренда.
Саффо считает, что на Кейт Спейд сильно повлияло самоубийство актера Робина Уильямса, который покончил с собой в 2015 году. «Мы были очень обеспокоены и опечалены тем, что она все смотрела и смотрела [новости о смерти Уильямса]. Думаю, ее план начал вызревать еще тогда, — говорит Саффо. — Иногда вы просто не можете спасти людей от них самих».
Кейт Спейд в своей квартире на Манхэттене
PeopleTV
Источник, близкий к семье Кейт Спейд, опроверг эти заявления в комментарии журналу People. По его словам, Саффо и Спейд давно не общались. «Семья [Спейд] возмущена и расстроена тем, что в момент такого горя сестра Кейт, отдалившаяся от семьи больше десяти лет назад, решила о себе напомнить подобным образом», — говорит источник издания.
Таблоиды пишут и о том, что самоубийство Кейт Спейд могло быть вызвано разладом с мужем. The Daily Mail утверждает, что дизайнер покончила с собой из-за того, что ее муж решил подать на развод и переехал в квартиру неподалеку. Издание утверждает, что в предсмертной записке Кейт Спейд, адресованной дочери, говорилось: «Я всегда тебя любила. Это не твоя вина. Спроси папу!» Полиция утверждает, что муж Спейд находился в их общей квартире в тот момент, когда дизайнер совершила самоубийство.
Представители полиции подтвердили, что рядом с телом Спейд нашли предсмертную записку, адресованную ее 13-летней дочери, но не раскрыли содержание. «Мы потрясены сегодняшней трагедией, — говорится в официальном заявлении семьи Спейд. — Мы очень любили Кейт, и нам будет ужасно ее не хватать».
Обновление: 6 июля вдовец дизайнера Энди Спейд официально заявил, что Кейт Спейд на протяжении многих лет боролась с тревожным расстройством и депрессией, а в последние годы лечилась медикаментами. Он подтвердил, что они расстались и жили в разных квартирах — но неподалеку друг от друга, и много времени проводили с общей дочерью Фрэнсис. «Мы не расходились официально и никогда не обсуждали развод, — сказал Энди Спейд. — Мы были лучшими друзьями, которые пытались решить свои проблемы наилучшим образом из возможных. Мы были вместе 35 лет. Мы очень любили друг друга и просто нуждались в передышке».
