Опубликовано — Оставить комментарий

Светлана Кривцова. Печаль делает нас сильнее.

Печаль делает нас сильнееМы не хотим и не умеем грустить, считает экзистенциальный психотерапевт Светлана Кривцова. Но именно это чувство способно помочь нам понять, что нас ранит и чего нам не хватает для того, чтобы двигаться по жизни дальше.

Из всех эмоций печаль труднее всего описать: это не острая боль, не взрыв ярости и не приступ страха, которые легко распознать. Это томительное чувство, которое, по словам Франсуазы Саган, всегда «отчуждает от других людей». Многие из нас к печали относятся хуже, чем, например, к агрессии. Быть агрессивным в каком-то смысле «почетнее», чем быть грустным, — вспомните Арлекина и Пьеро. Печаль нередко ассоциируется с бессилием, слабостью, не одобряется современным обществом и, кажется, мешает быть успешным, востребованным, счастливым.
Когда мы грустим, нам хочется уединения и тишины, нам трудно общаться. Печаль задает особый ход мыслям и, как еще в XVII веке подметил Бенедикт Спиноза, «ослабляет нашу способность к действию». В такие моменты активная жизнь останавливается, перед нами как будто опускают занавес и перестают показывать представление. И не остается ничего иного, как обратиться к себе — начать рефлексировать. Со стороны человек кажется заболевшим, и ему советуют срочно что-нибудь сделать. Но нужно ли торопиться возвращаться в суету жизни?

Жизнь не может отобрать у нас ничего из того, что мы осмелились полюбить. Все любимое навсегда остается с нами

«Грустно, что у меня испортились отношения с хорошим человеком» или же «печально, что лучшие уходят первыми»… Если мы грустим, значит, что-то хорошее исчезло из нашей жизни или так и не появилось в ней. Мы можем пока не знать, что именно, но благодаря грусти мы задаем себе этот вопрос: чего нам не хватает для полноты существования, для счастья? Мы прислушиваемся к себе, обращаем внимание на наши отношения с миром.
Иногда к этому чувству примешиваются обида, недовольство, гнев — это коктейль «ужасного настроения». Но нередко мы пьем и чистый напиток печали, который может испортить лишь сознание своей неправоты, — тогда его вкус становится тяжелым, вяжущим, горьким. В печали без вины чувствуется прекрасный букет горьковато-солоноватых ноток… в сочетании со сладостью. Так оно и есть. Сколько прекрасных стихов написано в этом состоянии и какая музыка!

Но иногда жизнь бывает жестока и отнимает дорогое, самое дорогое… Мы можем закрыться и перестать чувствовать, чтобы случайно не вспомнить о том, что потеряли, — ведь это невыносимо больно. И тогда мы выберем дорогу депрессии. А можем открыть сердце и прожить свою потерю — всю целиком, до капли: и жалость к себе, и обиду оставленного и покинутого существа, и одиночество, потому что в печали никто не может помочь.
Это нелегкий путь исцеления. Необходимо принять решение, собственное, глубоко личное, чтобы смиренно пройти весь путь. Для этого нужно терпение, а также свобода разрешить себе плакать, чтобы омыть и очистить рану. Кроме того, придется расстаться с чувством вины: когда, простив себя, мы сможем плакать, то ощутим, что раненая душа словно укутана теплым одеялом — все еще больно, но и… тепло.

А если это депрессия?

Отсутствие желаний, ощущение внутренней пустоты и собственной ненужности, сильная усталость, бессонница, суицидальные мысли… Зачастую депрессия возникает как реакция на очень плохую в течение долгого времени жизнь либо как эмоциональный ответ на сильнейшую боль, с которой человек не может справиться.
И все же главное условие для депрессии — бросить себя на произвол и не разрешить себе попечалиться по поводу того, что происходит. Сегодня все больше европейцев отказываются принимать антидепрессанты, чтобы не глушить депрессию, а как следует расслышать ее вопросы. Нравится ли мне моя жизнь? Почему я так долго терплю плохое к себе отношение? Зачем жить, если я потерял тех, кого любил? Способность испытывать печаль, отчаяние, сомнения в себе на самом деле означает, что мы — живые люди. Вопреки всему.
Горевать, печалиться нужно уютно, заботливо, мягко. Плачущую душу должен кто-то убаюкать — почему же не сделать этого для своей души самому? Заварить чаю, укрыться пледом и горевать столько, сколько ей, душе, угодно.
И удивительно, как скоро все меняется от такой принимающей по отношению к самому себе установки. Вот уже с улыбкой получается вспомнить свою утрату. Вот уже можно об этом говорить, смотреть фотографии. Отношения становятся совершеннее, ведь из них уходит все наносное. Теперь можно не просто вспоминать, но вести диалог, чувствовать поддержку того, кто покинул нас.
И эта глубочайшая мудрость пробуждает такое сильное желание жить, что все обиды на жизнь тают. Оказывается, она не может и не хочет отобрать ничего из того, что мы осмелились полюбить. Все любимое навсегда остается с нами.
Печаль делает нас сильнееAлександр Адабашьян, кинодраматург, режиссер, актер

«В печали нет ничего разрушительного»

Я нечасто улыбаюсь. Может быть, потому, что обостренное чувство юмора не позволяет мне реагировать на то, что лежит на поверхности. Но я уверен, что печаль, будучи на своем месте, в соответствующей ситуации играет положительную роль. Можно, к примеру, замечательно покачиваться в гамаке в окружении детей и внуков, разглядывать семейный альбом, с грустью и печалью вспоминать ушедших товарищей — и в этом не будет ничего деструктивного, наоборот!
Говорил же Пушкин: «Печаль моя светла, печаль моя полна тобою». Значит, ничего отрицательного в этом не видел. Его слову я вполне доверяю. Если печаль наполняет мыслями о любимом человеке, значит, это чувство светлое. Вообще, деление чувств и эмоций на отрицательные и положительные — это что-то из старой школьной программы.
Когда на уроках надо было описывать персонажей, проводилась вертикальная черта в тетрадочке посередине и слева мы писали положительные качества, а справа — отрицательные. Если бы речь шла о современном персонаже, то грусть попала бы в столбик отрицательных качеств, в отличие от оптимизма, который стоял бы напротив.
Но простой вопрос: а почему Онегин был снедаем хандрой, казался печальным, даже прискорбным? Потому что в моде были Байрон и Чайльд Гарольд. И неважно, что его печаль — абсолютная игра, что ему требовалось скрывать свой бешеный темперамент: в те времена в особой цене была меланхолия, намеки на раннюю смерть, разговоры о бренности бытия.
Вообще, печаль в юном возрасте — это часто не позиция, а поза. Но потом все меняется… Когда-то Сергей Довлатов разделил творческую материю на три сферы. Третья — драматический, выстраданный оптимизм — для него наиболее интересна. И я с ним в этом совершенно согласен.
Печаль делает нас сильнееДиана Арбенина, музыкант, поэт, вокалистка группы «Ночные cнайперы»

«Моя печаль легка»

Ни грусть, ни печаль никогда не были связаны у меня с депрессией. Скорее наоборот, способность грустить кажется мне признаком того, что человек может думать, наблюдать жизнь. Что отнюдь не располагает к бессмысленному веселью. Печаль… Моя печаль всегда легка, и в ней много улыбки. Это дань прожитым годам и их ретроспектива в моей памяти. Такое отношение случается не так часто, кстати.
Прошлое — всего лишь прошлое! И подобное состояние я люблю тоже. Многие зачастую путают грусть и печаль с унынием. Я ненавижу уныние, это крайняя форма грусти. Недопустимая. Именно ее надо гнать в шею и с ней бороться. Как? Трудом. Уныние — грех. Грусть — потребность живого в нас. Печаль — роскошь.

 
http://www.psychologies.ru
 

Опубликовано — Оставить комментарий

Светлана Бардина. Расстройство ненормально, но человек с расстройством — вполне нормален.

Картинки по запросу Светлана Бардина. Расстройство ненормально, но человек с расстройством — вполне нормален.В середине сентября в издательстве «АСТ» выходит книга философа Светланы Бардиной «Это бред! Как и для чего философы исследуют психические расстройства». Исследовательница объясняет, зачем нужно осмыслять опыт шизофреников или людей с маниями и как психически здоровым могут помочь свидетельства больных о своих переживаниях. В преддверии выхода книги в интервью «Инде» Светлана Бардина рассказывает о зыбкости психической нормы, изучении бреда и значимости феномена множественной личности для здоровых людей.

Как и для чего философия изучает психические расстройства?

Наша дисциплина может предложить иные способы понимания психических расстройств, нежели те, что есть сейчас у медицины. К примеру, одна из основных характеристик расстройств пищевого поведения — в частности анорексии — это нарушение восприятия формы и веса собственного тела. Психиатрия не располагает средствами, чтобы описать опыт пациента, а философия иногда может сделать его более понятным. Например, отдельные переживания пациентов хорошо вписываются в модель феноменологии Жана-Поля Сартра. Сартр описывает ситуацию подслушивающего под дверью человека: если он думает, что его не видят, он ощущает свое тело так же, как и всегда, но как только человек понимает, что его заметили, его ощущения меняются — он будто бы смотрит на себя и свое тело со стороны и видит его иначе. То же ощущение описывают в рамках медицинских исследований некоторые больные анорексией — с той лишь разницей, что в их случае искажение восприятия происходит не в одно мгновение, а постоянно.
То есть первая цель философии в изучении расстройств — это сделать опыт психически больных людей понятным другим. Возможно, в дальнейшем это может помочь в психиатрической практике.

Получается, сейчас ваши исследования никак не применяются в медицине?

Какого-то конкретного философского исследования, которое напрямую повлияло бы на медицину, пока нет. Хотя врачи могут учитывать наши изыскания при формировании терапии. Кроме того, философские дискуссии иногда влияют на изменение критериев, по которым диагностируют расстройства.

Получается, для философов психические расстройства — скорее повод поговорить о чисто философских категориях вроде сознания и реальности, нежели попытка как-то повлиять на способы их лечения?

Конечно, мы надеемся, что в перспективе наши знания конвертируются в практику, но изначально у философии психиатрии немного другая цель. Нам важно, что некоторые психические расстройства ставят под сомнение глобальные философские категории. Например, можем ли мы говорить о единой реальности, если есть феномен галлюцинаций? И что нам сообщает о сознании опыт больных шизофренией? Изучая болезни и ставя под сомнение существующие концепты, мы выходим за пределы того, что уже известно.

Философия психиатрии

Во введении своей книги вы говорите о том, что у психического расстройства есть содержание. Значит ли это, что философы пытаются рационализировать или хотя бы структурировать галлюцинации, бред и другие проявления болезней? Как это делается и что это дает медикам и обществу?

Да, философы действительно пытаются осмыслить, в какой-то степени рационализировать бред. Британский психолог и философ Джон Кэмпбелл, например, предлагает во время разбора бредовых высказываний обращаться к моделям научных революций. Так, при смене научной парадигмы в физике термин «масса» приобрел совершенно иное значение. Слова, которые употребляются пациентом в бреде, тоже приобретают совершенно другие значения по сравнению с тем, к каким мы привыкли. В нашей модели мира они оказываются бессмысленными. Понять бред еще труднее, чем новую научную картину мира, потому что смена значения слов происходит исключительно в сознании пациента. Однако, с определенными оговорками, установки пациента и изменение значения привычных слов можно анализировать. Что это дает? Во-первых, новую модель понимания бреда (которую обсуждают и сами психиатры). Кроме того, это может стать для нас поводом задуматься о том, что бред и новые идеи имеют между собой что-то общее.

Кто из ученых занимался ментальными расстройствами до того, как психиатрию выделили в отдельную дисциплину?

Психиатрия — дисциплина относительно новая (термин появился в начале XIX века; тогда же, по сути, начали работать первые врачи-психиатры), но психиатрические практики существуют очень давно. Душевные расстройства, бред, помутнение сознания описывают ученые, философы, религиозные деятели с античных времен, а некоторые даже пытались найти свои пути их лечения. Ментальные расстройства не всегда считались сферой ведения медицины, поэтому методы были разными: изоляция, обряды экзорцизма. То, что мы сейчас связываем с проявлениями психических болезней, в античности могли трактовать как философские откровения, а в средневековье объясняли с точки зрения религии — например, как проявление одержимости.

Как со временем менялось научное определение психической нормы?

Понимать норму можно в принципе по-разному. Самый простой вариант — статистический, когда нормально то, что присуще большинству. Но мы понимаем, что этот метод неидеален: например, высокий интеллект, который встречается у меньшинства людей, ненормальным никто не назовет. Часто норма понимается социально: то есть нормально то, что считается нормальным в конкретных обстоятельствах в конкретном обществе. Психическая норма в узком смысле — это отсутствие симптомов какого-либо психического расстройства. Но она очень тесно связана с социальным контекстом. В справочнике Американской психиатрической ассоциации оговаривается, что в некоторых культурах галлюцинации религиозного содержания — например, когда человек слышит голос Бога, — это «нормальная часть религиозного опыта», а не свидетельство психического расстройства. То есть одни и те же вещи могут быть нормальными или нет в зависимости от контекста.
Вопрос о психической норме был проблематизирован в начале ХХ века, когда социальные и антропологические исследования показали, что разные сообщества по-разному ее понимают. Тогда стало ясно, что психическая норма — скорее культурный, чем чисто медицинский феномен. К середине ХХ века в социальных науках сложилось течение, согласно которому патологическим признается то, что считается ненормальным с точки зрения данного общества (сегодня психиатрия тоже отчасти учитывает проблему культурной относительности нормы). Но сейчас, мне кажется, такое понимание несколько устаревает, потому что понятия «норма» и «здоровье» расходятся. К примеру, у меня близорукость. В некотором смысле быть близоруким ненормально, но это свойство не распространяется на меня лично. То есть расстройство — ненормально, а человек с расстройством — вполне нормален. Получается, сегодня даже наличие психического расстройства не всегда является достаточным основанием, чтобы признать человека ненормальным.

Из МКБ-11 (новый проект международной классификации болезней; на данный момент в мире действует МКБ-10. — Прим. «Инде») исключили все расстройства, связанные с трансгендерностью. Это решение тоже можно объяснить феноменом расхождения «нормы» и «здоровья»?

Да, но в расстройствах полового предпочтения даже в те времена, когда они считались диагнозом, определяющим было не само расстройство, а то, что гомосексуал или трансгендер не мог нормально жить в обществе. То есть «болезнь» вела к нарушению социальных взаимодействий «больного». И дискуссия вокруг этого вопроса была сосредоточена не на самом «расстройстве», а на том, что оно влечет за собой социальный стресс и страдания.

Как менялось научное понимание психических расстройств?

Психические расстройства всегда изучались с двух сторон — биологической и социальной (духовной, метафизической — название зависит от периода истории). Один подход без другого не дает полной картины, и эта двойственность, наверное, будет сохраняться всегда. В ХХ веке, с одной стороны, биологическая психиатрия достигла больших успехов: возникла психофармакология, стали использоваться методы нейронаук. С другой — возникла мощная традиция социальной критики, в том числе появились исследования, демонстрирующие, что «норма» — зыбкое понятие. Это противостояние так или иначе сохраняется. Например, на сегодняшний день существуют достаточно эффективные методы физиологического лечения депрессии. Возникает логичный вопрос: а зачем тогда нужны «альтернативные» исследования, которые акцентируют внимание на опыте пациента, социальных условиях его жизни? Сторонники социальных объяснений диагноза указывают на то, что применение лекарств устраняет лишь внешние симптомы депрессии, тогда как реальные причины расстройства лежат в социальной плоскости. Решить проблемы, которые в действительности привели к депрессии, медикаменты не могут. В этом смысле они работают примерно как обезболивающие — облегчают страдание, но не лечат болезнь. Поэтому «биологический» подход, несмотря на то что он позволяет достичь значимых результатов, вряд ли может быть единственным.

Как изменение понимания психических расстройств влияет на методы их лечения?

Мне все же кажется, это работает наоборот: методы лечения влияют на понимание расстройства. В частности, успех психофармакологии повлиял на само представление о природе расстройств. По крайней мере, ряд исследований по социологии психиатрии показывает, что многие врачи неявным образом стали определять расстройства иначе. В одной работе приводится такой случай. Врачи затруднялись поставить диагноз — колебались между шизофренией, обсессивно-компульсивным расстройством и деменцией (все это — очень разные расстройства). В итоге определяющим критерием стала реакция на медикаментозное лечение (упрощенно говоря, раз сработало определенное лекарство, значит, расстройство было таким, от которого оно помогает). До эры психофармакологии расстройство определялось в основном через поведенческие симптомы.
Впрочем, есть и примеры, о которых вы спрашиваете. В ХХ веке под влиянием социальных исследований произошла гуманизация психиатрии — от наиболее жестоких и «объективирующих» методов «лечения», включая лоботомию, отказались.

Понятие бреда в психиатрии и философии

Коль скоро единственно верной нормы нет, насколько этично вообще лечить душевнобольного — то есть в конечном итоге нормализовать его?

Психиатр и один из основателей антипсихиатрии Роналд Лэйнг приводит такой пример: если вы увидите, что десять самолетов летят в одну сторону, а один в другую, вам будет казаться, что именно он, отбившийся от строя, движется в неверном направлении. Хотя не исключено, что все ровно наоборот. В глобальном плане дела с пониманием нормы обстоят так же. Но если мы спустимся на уровень конкретных бытовых примеров, то почти всегда сможем однозначно сказать, что нормально, а что нет. Как по-вашему — нормально ходить с завязанными шнурками или с развязанными? Ответ очевиден. В этом плане лучше научить пациента ходить с завязанными шнурками, чем не делать ничего.

Всегда ли врачи могут распознать заболевание?

Разумеется, нет. В 1973 году американский психолог Дэвид Розенхан и его коллеги провели следующий эксперимент. Группу добровольцев отправили в разные психиатрические клиники. На приеме они должны были симулировать болезнь (говорить, что слышат голоса, чувствуют себя подавленно и прочее), но как только они поступали на лечение в больницу, они переставали это делать. По результатам эксперимента, во-первых, ни один врач не смог вычислить симулянта, во-вторых, все обычные действия, которые псевдопациенты совершали в клинике, считывались персоналом как признаки болезни. К примеру, то, что несколько пациентов заранее пришли на обед, описывалось как признак расстройства — якобы они очень сильно зациклены на еде (на самом деле пациенты пришли в столовую заранее просто потому, что в клинике нечем заняться).
У эксперимента было продолжение. Врачам объявили, что к ним отправят группу симулянтов, но на самом деле никого не отправили. В итоге количество «разоблачений» на приемах резко возросло. Эксперимент показал, что у врачей того времени не было достаточных инструментов для понимания того, кто действительно болен, а кто здоров. Но у эксперимента есть и более важный вывод: сама психиатрическо-врачебная ситуация создает такую оптику, при которой нормальные проявления человеческого поведения расцениваются как патология. Актуальны ли выводы эксперимента сейчас? Сказать непросто, потому что прошло 50 лет и методы психиатрии прогрессировали. Но мой прогноз — если мы повторим эксперимент сегодня, результаты будут похожи. Я как-то разговаривала с врачом-психиатром и спросила, какой бы он диагноз поставил мне прямо сейчас. Он ответил: «Вы вряд ли шизофреник, но то, как вы облизываете губы, наталкивает на мысли об этом».

Можем ли мы сказать, что сейчас понятие нормальности расширяется и многие психические расстройства тоже перестают считаться патологией?

И да, и нет. К примеру, с депрессией происходят одновременно и нормализация, и денормализация. С одной стороны, все больше людей понимают, что депрессия — не просто эфемерная грусть, а диагноз. С другой — из-за распространенности информации о диагнозе люди могут в своем обычном поведении разглядеть патологию. И обладателей этого диагноза уже не стигматизируют как «психов». То есть на деле не норма расширяется, а между нормальностью и патологией появляется градиент: «Да, у меня депрессия, и я не совсем здоров, но я не псих, которого нужно изолировать от общества».
Мы видим, что множество психических расстройств перестают считаться заболеваниями, но это не говорит о сокращении числа известных медицине патологий. В арсенале врачей начала ХХ века мы найдем всего несколько душевных расстройств. Когда психические расстройства впервые появились в Международной классификации болезней, эта группа насчитывала всего два наименования: dementia praecox (шизофрения) и «другие формы душевной болезни». Нынешняя классификация намного более разветвленная и включает в себя под сотню различных диагнозов. Какие-то исчезают из медицинских справочников, а какие-то пополняют их. Например, в МКБ-11 игровую зависимость признали болезнью, а в США ведутся разговоры о том, чтобы признать расизм психическим расстройством (пока не признали).

Восприятие психического больного обществом тоже нормализуется. В чем причины этой тенденции?

В Новое время основным методом «лечения» психических расстройств была изоляция человека от общества. Сегодня стационарное лечение не считается единственно возможным, сфера гуманизируется и границы «миров» — больничного и обычного — становятся более проницаемыми. Психиатрия меняет свой фокус, и благодаря работе врачей с так называемой «малой психиатрией» (депрессией, ранними симптомами психических расстройств) больного перестают воспринимать как «иного». Кроме того, люди со всевозможными расстройствами становятся видимыми (мы чаще встречаем их на улице или читаем о них в интернете). Все это ведет к тому, что нормальными становятся разные типы поведения. Нормализация восприятия происходит и за счет совершенствования технологий лечения — само понимание, что эффективное лечение возможно (и оно не обязательно должно быть стационарным), делает ситуацию более обыденной. Из неочевидных причин — коммерциализация сферы. Если раньше реклама препаратов от психических расстройств была направлена только на врачей-специалистов, то сейчас она адресована потенциальным пациентам и создана с расчетом на то, что они займутся своего рода «самодиагностикой». То есть производители медикаментов заинтересованы в том, чтобы обнаружение симптомов психического расстройства воспринималось не как катастрофа, а как ситуация, которая требует рутинного вмешательства.

В России отношение общества к людям с психиатрическими диагнозами тоже нормализуется?

Не могу говорить за все российское население; насколько я знаю, эмпирических исследований об отношении к психически больным во всероссийском масштабе не было. Тут многое зависит от слоя общества. Где-то и вправду произошли изменения, а где-то до сих пор на вопрос о том, что такое психическое расстройство, слышишь ответы, из которых следует, что это нечто очень опасное и далекое, то есть то, что никогда респондента не коснется.

В книге вы пишете, что для Декарта безумие — это универсальная антитеза разума, через которую он его и определяет. Сейчас в философии психиатрии так же?

Нет, безумие определенно потеряло это значение. Во времена Декарта «безумие» воспринималось как самостоятельная категория. Сейчас диагноз «безумие» не ставится, он разделился на множество расстройств, и даже само слово отчасти утратило связь с психиатрической проблематикой. Оно ушло из дискурса о нормальном и ненормальном, разумном и неразумном. Наверное, сейчас мы чаще говорим «безумие» в значении «безумные идеи», «да это безумие!», чем как характеристики психиатрических случаев.

Какова роль психических расстройств в современной культуре? Какие тенденции вы наблюдаете?

Интересная тенденция связана с проблемой множественной личности. Диссоциативное расстройство (оно же «множественное расстройство личности») начали массово диагностировать только в 1980-е годы, и образ множественной личности стал очень популярен в культуре. Книга Дэниела Киза «Множественные умы Билли Миллигана», основанная на реальной истории пациента, у которого было несколько десятков личностей, приобрела большую известность. То же расстройство лежит в основе сюжета книги и фильма «Бойцовский клуб». Мне кажется, популярность этих сюжетов в культуре (а может быть, даже и сам рост случаев заболевания) может быть отчасти связана с тем, что проблема множественной идентичности приобретает все большую значимость и для современных людей — даже для тех, кто не имеет никакого психиатрического диагноза. Это и проблема мультикультурной идентичности, и ситуации, когда человек проживает как бы несколько жизней (реальную, на личной странице в соцсетях, в фейковых аккаунтах и так далее). Описание расстройства в культуре — хорошая возможность порефлексировать на эту тему.

 
inde.io

Опубликовано — Оставить комментарий

Я чувствую себя лишним.

Я чувствую себя лишнимОказаться в стороне, ощутить себя ненужным в какой-то необычной для нас ситуации иногда случается каждому из нас. Но некоторые испытывают такое чувство постоянно, в любой компании и по-настоящему от этого страдают.

Я чувствую себя не на своем месте», «мне никто не рад» — тот, кто постоянно ощущает себя отвергнутым, с глубоким недоверием относится к контактам с другими людьми. Малейшее невнимание с их стороны заставляет вновь и вновь ощущать свою беспомощность. «Однажды пережив это болезненное чувство, такой человек бессознательно ждет, что все повторится вновь: его предадут, бросят», — объясняет экзистенциальный психотерапевт Светлана Кривцова.
Пытаясь избежать такого развития событий, он каждый раз проверяет отношения на прочность и в итоге вновь остается один. «Стараясь вызвать к себе интерес, понравиться, он постепенно оказывается в зависимости от мнений и оценок других людей, — продолжает психотерапевт, — а его мнительность просто изматывает тех, кто рядом. Отношения становятся формальными, нередко полными неприязни и в итоге заканчиваются». Жить в постоянном ожидании разрыва — значит провоцировать разрыв.

Детская травма

«Когда мне было четыре года, мой старший брат серьезно заболел и мама отправила меня на несколько месяцев к бабушке, — рассказывает 29-летний Ярослав. — Я сильно переживал: мне казалось, что я так плохо себя вел, что маме пришлось отказаться от меня». Страх оказаться брошенным впервые возникает в детстве и, как правило, связан с внезапной (часто длительной) разлукой с родителями. «Маленькие дети не могут понять смысл действий взрослых и страдают от одиночества, — поясняет Светлана Кривцова. — Память о том, что ты чем-то не угодил родителям и поэтому оказался не нужен, сохраняется на долгие годы». Свою оставленность могут ощущать и те, кого родители в детстве реально «бросили», не поддержав в сложной ситуации.

«Я учусь говорить о своих чувствах»

Валерия, 33 года

«Я хорошо знаю, что значит быть никому не нужной. Когда родилась моя младшая сестра, мама бросила работу, чтобы заниматься ею. Может, мои страхи появились именно тогда? Я всегда чувствовала, что я не с ними. В школе тоже никто не хотел со мной дружить, а став подростком, я была абсолютно уверена, что недостойна любви. И действительно, никто не обращал на меня внимания, я была невидимкой.
В какой-то момент ощущение отверженности стало слишком болезненным, но зато оно помогло мне увидеть себя со стороны: я оказалась такой замкнутой, мрачной. Теперь я стараюсь быть более общительной, более открыто говорить о своих чувствах, яснее формулировать то, что меня беспокоит. Удивительно, но мои близкие теперь говорят о сдержанности и ранимости как лучших чертах моего сильного характера».

Ранние жертвы

Иногда родители очень рано вынуждают ребенка брать на себя «взрослые» обязанности, приносить в жертву свои интересы в пользу брата или сестры, и ребенок взрослеет, уверенный в том, что до него никому нет дела. «Самую сильную боль мы чувствуем в те моменты, когда переживаем собственную неценность, — утверждает Светлана Кривцова. — «Если они поступают так, значит, со мной так можно, значит, я другого не стою». Чувствуя себя «хуже всех», выстраивать отношения с окружающими мучительно трудно. Действуют бессознательные «фильтры», через которые взрослеющий ребенок «перетолковывает» мир на свой лад… и всегда не в свою пользу».

Гадкий утенок

Некоторые постоянно озабочены тем, чтобы подстроить свое поведение под ожидания окружающих. «Причина — в ощущении «я оказался тут случайно, я гадкий утенок среди белых лебедей», — объясняет психоаналитик Мари-Доминик Линдер. — Особенно это болезненное чувство сильно в подростковом возрасте. Подросток всеми силами старается скрыть свою непохожесть, чтобы сверстники его не оттолкнули, не изгнали из своей компании». Стать взрослым — значит преодолеть этот кризис и самоутвердиться как личность.

Что делать?

Понять «историю» своего чувства

Постарайтесь вспомнить, когда впервые возникло мучительное ощущение отверженности. Какое событие изменило ваше отношение к себе? Поняв это, вы сможете начать контролировать свои переживания.

Не драматизировать

Попробуйте непринужденно рассказать о своих чувствах, запишите свою историю. Юмор помогает наладить контакт с людьми. Проговорив то, что вы чувствуете, вы немного ослабите силу того образа, в плену которого живете.

Раскрываться навстречу людям

Не стоит ждать, пока кто-то придет вам на помощь. Чтобы строить отношения, нужны серьезные усилия. Сделайте первый шаг, стараясь видеть в другом человеке союзника, а не потенциального обидчика.

Взрослеть

Примите как факт: вы отличаетесь от других (так же как и они от вас), и вам не нужно их одобрение, чтобы оставаться самим собой. Отказавшись жить в зависимости от оценивающего взгляда других, вы наконец сможете повзрослеть.

Советы постороннему

Как помочь тому, кто в любой ситуации чувствует себя отвергнутым? В разговоре акцентируйте внимание на его мнении, подчеркивая, что его точка зрения важна для вас. Но в то же время не потакайте, это приведет к обратному эффекту: ваш собеседник может почувствовать зависимость от вас, что усилит его ощущение отверженности, — ведь вы не можете быть постоянно рядом с ним.
Будьте искренни в своих намерениях. Дело в том, что человек, считающий себя никому не нужным, сомневается в том, что он может вызвать к себе интерес. Убедить его, что он действительно достоин внимания и любви, можно, лишь искренне общаясь с ним.
http://www.psychologies.ru