Опубликовано — Оставить комментарий

Роберт Энтони. Семь основных форм вины.

Семь основных форм виныОтрывок из книги Роберта Энтони. Секреты уверенности в себе
РОДИТЕЛИ — РЕБЕНОК
В детстве вас приучали к чувству вины взрослые, в особенности члены вашей семьи. В конце концов, если они испытывают чувство вины и это для них хорошо, должно быть хорошо и для вас! Если им не нравилось то, что вы делали или говорили, вас называли «плохой девочкой» или «плохим мальчиком».
Осуждали вас, а не ваши поступки. На протяжении всех детских лет, особенно первых пяти, вас учили отзываться на «хорошее» и «плохое», «правильное» и «неправильное». Чувство вины при этом внедрялось в ваше подсознание через систему вознаграждения и наказания. Именно в этом возрасте вы начали отождествлять себя с характером своих поступков.
Родители невольно используют чувство вины как средство контроля над своими детьми. Они говорят ребенку, что, если он не сделает то-то, они очень расстроятся. Их оружием служат фразы вроде «что подумают соседи?», «ты позоришь нас!», «ты разочаровываешь нас!», «ты мог бы добиться большего!», «где твои манеры?» Этот список можно продолжать до бесконечности. Каждый раз, когда вы терпите неудачу, пытаясь порадовать своих родителей, они разыгрывают козырную карту. В результате вы вырабатываете схему поведения, направленную в первую очередь на удовлетворение моральных норм окружающих. 

Чтобы избежать чувства вины, говорите и делаете то, чего хотят от вас другие, каждый раз приходя к выводу, что лишь в этом случае понравитесь всем. Таким образом вы развиваете устойчивую потребность производить хорошее впечатление на других. 

РЕБЕНОК — РОДИТЕЛИ
В противоположность вышеописанному способу дети часто с помощью чувства вины манипулируют своими родителями. Большинство взрослых хотят быть «хорошими» и не могут справиться с ощущением, будто их ребенок считает их поведение нечестным или безразличным. Для принуждения ребенок оперирует фразами вроде «на самом деле ты не любишь меня!» или «родители такого-то разрешили ему это». Он также напоминает старшим о том, что они делали или не сделали, интуитивно понимая: это рождает в них чувство вины.
Эта схема поведения была усвоена в результате наблюдения за взрослыми. Ребенок не знает механизма ее работы, лишь понимая, что она наиболее эффективна для достижения желаемого. Поскольку манипуляция — одно из основных детских занятий, ребенку не требуется много времени для усвоения урока.
Вина — это усвоенная эмоциональная реакция. Описанное поведение не является естественным. Если ваш ребенок пытается принудить вac к чему-либо с помощью чувства вины, можете быть уверены: он перенял эту тактику у хорошего учителя — у вас! 

ВИНА ЧЕРЕЗ ЛЮБОВЬ
«Если бы ты любил меня..» Так начинается одна из наиболее распространенных фраз, используемых для манипуляции своим партнером. Когда мы говорим: «Если бы ты любил меня, ты бы сделал это», — мы. в сущности, говорим; «Ты виноват, потому что не сделал этого» — или: «Если ты откажешься это сделать, значит, ты не любишь меня по-настоящему».
Конечно, мы всегда должны показывать свою любовь и заботливость, даже если нам приходится усваивать невротическую схему введения! Если слова не действуют, мы можем прибегать к таким вещам, как наказание молчанием отказ от секса, обида, гнев, слезы или хлопанье дверьми.
Другая тактика заключается в использовании чувства вины для наказания своих родителей за поведение, не соответствующее нашим ценностям и убеждениям. Копание в старых грехах и напоминание о том, как они были «не правы», помогают поддерживать чувство вины. Пока наши родители чувствуют себя виноватыми, мы можем манипулировать ими. Этот тип отношений подразумевает, что наша любовь зависит от особого поведения, которого мы добиваемся от своих родителей. Когда они не подчиняются, мы используем чувство вины для их «исправления».
Это лишь несколько способов, внедряющих чувство вины в отношения, основанные на любви. 

ВИНА, ВНУШАЕМАЯ ОБЩЕСТВОМ
Все начинается в школе, когда вы оказываетесь неспособны удовлетворить требования учителей. Вас заставляют испытывать вину за свое поведение, внушая, что вы могли бы добиться большего или что подвели своего учителя. Не пытаясь добраться до корня проблемы — ошибочного Осознания ученика, — учитель давит на чувство вины. Оно приносит мало пользы обучению, хотя и служит эффективным средством контроля.
Общество внушает вам необходимость подчинения. Если вы делаете или говорите то, что считается социально неприемлемым, в вас развивают чувство вины. Наша тюремная система — превосходный пример воплощения теории вины.
Если вы нарушаете моральный кодекс общества, то вас наказывают заключением в исправительном заведении. В течение этого времени от вас ждут раскаяния в содеянном. Чем тяжелее преступление, тем дольше вам предстоит раскаиваться.
Потом вас выпускают как предположительно реабилитированного человека, не решив главную проблему: не исправив ошибочное Осознание, а именно — низкую самооценку. Неудивительно, что семьдесят пять процентов заключенных становятся рецидивистами. 

Чувство вины, внушаемое общественным воспитанием, заставляет вас беспокоиться о том, как другие отнесутся к вашим поступкам. Вы настолько озабочены чужим мнением, что не можете освободиться для главного: достижения собственных целей. Вы стремитесь посоветоваться с окружающими, прежде чем сделать или сказать что-то, способное их расстроить.
Поэтому в обществе так сильны правила этикета. Для большинства людей вопрос: с какой стороны тарелки класть вилку? — в буквальном смысле вопрос жизни и смерти! Вся их жизнь управляется социально приемлемыми схемами поведения, потому что они не могут вынести чувства вины. К несчастью, люди чаще предпочитают быть вежливыми, чем оставаться самими собой. 

СЕКСУАЛЬНАЯ ВИНА
Сексуальная вина долгое время была частью американского способа жизни. Прошлые поколения жили с сексуальными ценностями, несовместимыми с естественным желанием. Принуждаемые религиозным воспитанием, где все формы сексуального самовыражения были снабжены ярлыками «хорошо» или «плохо», «естественно» или «грешно», люди передавали свои убеждения от поколения к поколению, как заразную болезнь.
Если ваша система ценностей включала какую-либо форму сексуальности, считавшуюся морально неприемлемой, вас принуждали испытывать чувство вины и стыда. Такие вещи, как мастурбация, внебрачный секс, порнография, гомосексуализм, аборты и т. д., были «плохими» и «грешными».
В результате сегодня существует множество сексуальных табу, порожденных подавляемым чувством вины.
Для среднего человека, с детства воспитанного на представлениях о греховности секса, невозможно наслаждаться любым сексуальным удовлетворением, не испытывая чувства вины. До тех пор, пока партнеры не поймут, что ЛЮБАЯ ФОРМА СЕКСУАЛЬНОГО САМОВЫРАЖЕНИЯ, НАХОДЯЩАЯСЯ В ПРЕДЕЛАХ СИСТЕМЫ ЦЕННОСТЕЙ ЧЕЛОВЕКА И НЕ НАНОСЯЩАЯ ФИЗИЧЕСКОГО ВРЕДА ДРУГОМУ, ПРАВИЛЬНА НЕЗАВИСИМО ОТ ТОГО, ЧТО ГОВОРЯТ ИЛИ ДУМАЮТ ОСТАЛЬНЫЕ, они никогда не приобретут богатого и полного сексуального опыта. 

РЕЛИГИОЗНАЯ ВИНА
Религия сделала очень многое для развития и внедрения чувства вины в сознание среднего человека. Именно вследствие наличия понятия первородного греха вина является средством контроля над религиозными людьми.
Через ложную концепцию совершенства многие религиозные конфессии внедряют чувство вины в сознание тех людей, которые не подходят под их моральные критерии, основанные на их интерпретации Писания. Они начинают с предпосылки, что любое суждение основано на понятии совершенства. Они говорят, что совершенство — это «хорошо», а несовершенство — «плохо».
Ошибочная интерпретация ограничила понимание истинного значения слова. Если вы поместите под микроскоп десять тысяч одинаковых предметов, то увидите, что среди них нет и двух абсолютно схожих.
Каждое существо четко отличается от другого: это биологический, психологический, философский и метафизический факт. Любая личность является выражением Творческого Разума, поэтому совершенство относительно, как, впрочем, и все остальное. Уоллес Стивене говорит об этом так:

Двадцать человек, идущих через мост В одну деревню, — Это двадцать человек, идущих через двадцать мостов В двадцать деревень…
Некоторые церкви, ожидающие, что два человека будут одинаково понимать Бога, Истину и Библию, приговорили своих верующих к неудаче в их исканиях.
Как ни парадоксально, но, чтобы быть «совершенным», вы должны иметь изъяны. Несовершенства — это средства, способствующие вашему развитию, побуждающие все человечество к творчеству. Не иметь изъянов — значит быть стерильной личностью, не нуждающейся в умственной, физической, эмоциональной и духовной эволюции. Желание преуспеть, неиспорченное чувством вины, необходимо людям для того, чтобы добиваться все лучших результатов.
Человеку, убежденному в том, что все грешное плохо», трудно увидеть ценность и красоту, — да, даже красоту! — в грехах и ошибках. Церковь утверждает, что грех — это «плохо», однако немногие священники будут отрицать, что мы учимся на своих ошибках. Различие заключатся в том, усвоим ли мы тот конкретный урок, которому они учат нас. Некоторые мировые свершения принадлежат людям, чьи недостатки были двигателем в творчестве.
Если вы читали биографии великих людей, внесших существенный вклад в развитие человечества, то могли видеть, что они все без исключения обладали изъянами, многие из которых общество считало «греховными». Осознание этого факта позволит вам переоценить в перспективе ваше собственное чувство вины.
Оно бесполезно и саморазрушительно. Достаточно иметь желание преодолеть так называемые недостатки, грехи и ошибки. 

САМОНАКЛАДЫВАЕМАЯ ВИНА
Это наиболее деструктивная форма вины. Мы налагаем ее на себя, чувствуя, что нарушили свой моральный кодекс или моральный кодекс общества.
Вина возникает, когда мы оглядываемся на свое прошлое и видим; что совершили неразумный выбор или поступок. Мы рассматриваем содеянное — было ли это неконструктивной критикой, воровством, обманом, ложью, преувеличением, нарушением религиозных норм или любым другим неприемлемым для нас поступком — в свете нашей теперешней системы ценностей. В большинстве случаев испытываемая вина является способом доказать, что наши поступки нам небезразличны и мы о них сожалеем. Мы одновременно сечем себя розгами за содеянное и пытаемся изменить прошлое. При этом не можем понять, что прошлое не изменить.
Невротик всегда испытывает чувство вины. Сбалансированная цельная личность учится на примерах из прошлого. Между первым и вторым существует огромное различие.
Отбывание приговора за воображаемую вину — невротическая привычка, от которой вам следует избавиться, если вы хотите когда-нибудь обрести уверенность в себе. Чувство вины ни на йоту вам не поможет. Оно лишь сделает вас пленником прошлого и лишит возможности предпринять какие-либо позитивные действия в настоящем. Лелея чувство вины, вы ускользаете от ответственности за свою сегодняшнюю жизнь.Источник: https://psy-practice.com/publications/prochee/sem-osnovnykh-form-viny/ При копировании материалов, ссылка на источник обязательна © psy-practice.com
Опубликовано — Оставить комментарий

Умберто Эко: «Моя жизнь прервалась в 50 лет. И началась заново».

Умберто ЭкоТонкий интеллектуал – и автор популярнейшего романа. Едкий критик – и созерцающий философ. Умберто Эко рассказывает о переменах своей судьбы, снах, психоаналитиках и президентах.

Так могло бы выглядеть классическое определение из кроссворда. «Александрийский маяк, три буквы». Ответ: «Эко», который родился в Александрии (Алессандрии), рядом с Турином, в Италии. Почему? Потому что, подобно маяку, Умберто Эко освещает современную интеллектуальную жизнь. Выдающийся ум и гигант эрудиции, библиофил, полемист, он обладает редким талантом никогда не быть скучным, даже в своих теоретических эссе. Его любовь к знаниям заразительна. Но прославил его не научный труд, а роман «Имя розы»1. Разменяв пятый десяток, этот высоколобый интеллектуал стал успешным молодым романистом. Шесть лет спустя, в 1986 году, кинопостановка Жан-Жака Анно (Jean-Jacques Annaud) сделала роман еще более популярным (возможно, благодаря Шону Коннери, который сыграл главную роль Вильгельма Баскервильского, монаха-полицейского). Но Эко – еще и социально активный философ, который регулярно выражает свою позицию. Во время итальянских выборов 2006 года Эко, озабоченный распространением расизма, повсеместной коррупцией, бедностью политического дискурса, призвал спасти демократию и «отстранить от власти тех, кто привел страну к гибели». Мы встретились с этим загадочным персонажем, холодным и радушным, отстраненным и страстным.
Psychologies:  Вы успешный романист, критик, эссеист, аналитик современного общества – как вы живете с таким множеством личностей?
Умберто Эко:  Какую бы личность я ни примерил, у меня всегда впечатление, что я занимаюсь одним и тем же. Но на самом деле в моей жизни произошел поворот, который соответствует рисунку линий на моей ладони. Посмотрите (показывает руку): моя линия жизни останавливается и продолжается дальше, как будто после разрыва. До 50 лет я был теоретиком. Затем я стал романистом. Почему произошел этот разрыв? Потому что я был слишком доволен тем, что у меня было! Я получил кафедру в университете; мои книги по семиотике были переведены на десяток языков… Мне хотелось попробовать что-то другое. В порядке провокации я иногда рассказываю об этом так: «Обычно в 50 лет мужчина бросает семью и уезжает на Карибы с танцовщицей. Я счел это решение слишком сложным, и танцовщица стоила слишком дорого. Я выбрал простое решение: написал роман». В «Имя розы» я включил то, что касалось моей души и о чем я никогда не говорил. Я рассказал о вещах, которые меня тронули, приписывая их моим персонажам; разумеется, когда мы начинаем рассказывать историю, мы пользуемся своей собственной памятью, своими страстями. Это уже не теория.

Чувствуете ли вы некую близость к психоанализу в вашей деятельности в области семиотики?
У. Э.:  Нет, мои исследования по семиотике (общая теория знаков и их объединения при мышлении. – Прим. ред.) состоят в работе над текстами и языками, а не над психологией. Но я интересовался психоанализом с самого лицея, благодаря преподавателю, который говорил нам о Фрейде. Затем я прочел все его труды, а также работы Юнга и Лакана, с которым я, кстати, познакомился. В Лакане было что-то от шута, актера, и его, как Малларме, привлекала тьма, с которой он играл всю жизнь. Он интересовал меня скорее как литератор, чем как ученый. При этом у него, бесспорно, были яркие озарения, и он понял важнейшие особенности психики. Жаль, что он не изложил это более понятно. Я сделал из него персонажа романа «Маятник Фуко»2 – доктора Вагнера.

Вы прошли психоанализ?
У. Э.:  Я никогда не думал об этом. Возможно, это некая люциферова гордость: я чувствую себя более компетентным, чем психоаналитики. Я мог бы обхитрить их и способен анализировать сам себя. Кстати, в моих книгах есть некая психоаналитическая сторона, в том смысле, что я говорю в них о том, что меня действительно волнует, использую мои собственные воспоминания. Но работу по анализу моих произведений я оставляю психоаналитикам.

«Увы, я родился в семье, начисто лишенной секретов и всего таинственного»

Помните ли вы о вашем детстве? Чувствуете ли вы близость к нему?
У. Э.:  С тех пор как я начал стареть, моя кратковременная память слабеет. Если я выхожу из спальни, чтобы взять книгу, то, дойдя до гостиной, я иногда задумываюсь, за чем пошел. Но зато воспоминания молодости поднимаются на поверхность. И моя долговременная память работает замечательно. Я никогда не утрачивал связи со своим детством. Но по-настоящему вернулся к нему в 48 лет, когда учился рассказывать истории. В 12 лет я писал сказки и сочинял рассказы. Затем, будучи слишком самокритичным, решил, что эта работа не для меня. В то время я смотрел на жизнь в духе Платона и считал поэтов и романистов людьми странными, второго сорта. Но это пристрастие на самом деле никогда меня не покидало. И я заметил, когда начал мой первый роман, что все мои эссе построены по нарративному принципу: я всегда рассказываю о моих изысканиях, прежде чем прийти к выводам. Когда я защищал диссертацию, один из моих преподавателей отметил, что я не пошел классическим путем: ученый, сказал он мне, публикует только результаты, а ты рассказываешь обо всех этапах работы, упоминая также и неправильные гипотезы, как в детективе. Я сделал вид, что согласился, но на самом деле я думал и до сих пор думаю, что писать следует именно так! И все мои книги написаны как дневник исследования. Именно так я удовлетворяю свое желание быть рассказчиком – а еще рассказываю истории моим детям!

Значит, вы рассказчик?
У. Э.:  Да. В итоге теория, возможно, была всего лишь окольным путем. И как только мои дети слишком выросли, чтобы слушать мои рассказы, я начал писать романы! Это было мое удовольствие, мое призвание. У каждого есть свое призвание. Есть увлеченные альпинисты, которые все свободное время карабкаются по горам, страстные лыжники, бесстрашные мореходы, в одиночку переплывающие Тихий океан. Это разнообразие принципиально важно. Я начал интересоваться историями очень рано. Мама много читала мне вслух: текст, который она прочла, когда мне было 4 года, я помню так ясно, словно это было вчера. Он был в детском журнале. На меня также повлияли рассказы о Сюзетте из другого французского детского журнала, «Неделя Сюзетты». Там было о замках, в которых персонажи находили тайное подземелье, о сокровище. Все это всегда меня завораживало.
Откуда ваш интерес к оккультизму, который ясно проступает в вашем втором романе, «Маятник Фуко»?
У. Э.:  Я начал интересоваться заговорами только в 50 лет, примерно в 1982 году. Не раньше. Меня привлекают оккультные науки, как все ложные теории. Первая глава моей теории семиотики гласит: «Мы опознаем знак как нечто, позволяющее нам лгать». Таким образом, семиотика – это теория лжи. Если бы это была теория истины, она бы не заинтересовала меня до такой степени. Ложные теории намного более захватывающие, чем истинные, такие как дарвинизм, который меня вовсе не привлекает. Как из ложной теории может родиться правда? Вот вопрос, который продолжает меня интересовать, так же как и наша уникальная способность ко лжи. В моей коллекции книг нет трудов Галилея, потому что он сказал правду. Зато я включил в нее Птолемея, потому что в своих астрологических теориях он ошибся.
Оккультисты также интересуются скрытым смыслом вещей, как и семиологи, не правда ли?
У. Э.:  И археологи, и психоаналитики тоже! Но ни одному алхимику не удалось найти рецепт превращения свинца в золото. Оккультисты так ничего и не открыли, несмотря на все их исследования. Если только не заинтересоваться их деятельностью с психоаналитической точки зрения, как это делал Юнг. В этом случае вы действительно можете разглядеть прячущееся под маской философского камня коллективное бессознательное. У меня теперь есть целая коллекция древних книг по оккультным наукам, которую я начал собирать в 60 лет. Раньше у меня не было средств на их покупку, но после публикации «Имени розы» я стал получать большие гонорары и задумался, что мне с ними делать. Самым естественным ответом было – покупать другие книги. Если бы я покупал казначейские боны, я бы их не увидел, а книги я могу листать. И, так как глупость меня всегда завораживала, меня также привлекают люди, которые интересуются оккультными науками. Любопытно, что 90% из них верующие или становятся верующими. Но я остался атеистом.
В вашей новой книге вы пишете: «Что меня интересует сегодня, так это несчастная любовь к острову, который мы никак не можем найти»3. Что это за остров?
У. Э.:  Я расскажу вам два повторяющихся сна, которые интригуют меня. В одном я оказываюсь в городе, который очень хорошо знаю и где я преподавал, – в Болонье. Там я сворачиваю с дороги, выхожу из центра города и оказываюсь в сельской местности. И оттуда я уже не могу вернуться. Во втором сне мне надо встретиться с кем-то, с женщиной, в квартире, которую я снял, но я забыл, где эта квартира, и у меня нет при себе ключей. Остров, который нельзя найти, – это метафора, чтобы обозначить все то, о чем мы мечтаем, но чего никак не можем обрести.

Эти сны с загадкой, которую требуется разрешить, это пристальное внимание к ложным знаниям, к заговорам – не связано ли это с семейной тайной?
У. Э.:  Увы, я родился в семье, начисто лишенной секретов и всего таинственного. Единственной мистификацией были попытки убедить меня в существовании Деда Мороза. В 6 лет я выяснил правду. Так что моя единственная семейная тайна была раскрыта довольно рано.
Ведя хронику в итальянском еженедельнике «Эспрессо», вы всегда бросали критический взгляд на человечество. По вашему мнению, не идет ли оно по пути регресса?
У. Э.:  Я интересуюсь человечеством тогда, когда оно регрессирует. Не когда оно прогрессирует. Интеллектуал обличает человеческие нравы. Он не тот, кто их прославляет. Он здесь, чтобы смотреть непредвзятым взглядом, а не для того, чтобы говорить, что все хорошо. Его функция – критика общества. Прославлять настоящее – это всем доступно. Нет никакой необходимости в том, чтобы подчеркивать положительные аспекты прогресса, например писать, что сегодня благодаря лекарствам и профилактической медицине средняя продолжительность жизни растет. Измерять имеющиеся достижения прогресса – это интересное упражнение. Но это не моя цель. Я стараюсь коснуться слабых мест, которые мы сначала не замечаем, и назвать их.

Основные даты

1932 Родился в Александрии, Итальянский Пьемонт.
1954 Защитил докторскую диссертацию по философии, на тему эстетики святого Фомы Аквинского.
1956–1964 Работает редактором на итальянском телевидении, преподает в Туринском университете.
1971 Преподает на кафедре семиотики в Университете Болоньи.
1980 Написал «Имя розы».
1992–1993 Преподает в Коллеж де Франс.
2003 Назначен в консультативный совет Новой Александрийской библиотеки в Египте (Bibliotheca Alexandrina).
«Коснуться слабых мест и назвать их» – не от этого ли мы все страдаем в настоящее время? Психологическое движение во Франции пропагандирует оптимизм, «позитивный взгляд на жизнь». Что вы об этом думаете?
У. Э.:  Пессимистический дискурс очень распространен в Италии, и итальянцы жалуются все время. Я нахожу, что вы, французы, напротив, недостаточно критикуете ваше общество. Единственный способ побудить вас к этому – настаивать на том, что итальянцы или венгры, например, находятся в самом ужасном положении. В этом случае вы, возможно, отреагируете, желая занять первое место, потому что вы всегда хотите быть первыми во всем, даже если дело касается пальмы первенства по упадку нации (смеется). Во Франции, по сравнению с Италией, нет ничего трагического. Вы только начинаете интересоваться записями телефонных разговоров политических деятелей (намек на записи Патрика Бюиссона (Patrick Buisson). – Прим. ред.), которые распространяют в прессе, тогда как в Италии мы уже двадцать лет ежедневно публикуем материалы, полученные от такого типа подслушивания. Это то, что называют гласностью. Вы расстраиваетесь из-за того, что ваш президент проводит ночи с актрисой. Тогда как бывший председатель нашего совета переспал с пятьюдесятью актрисами. Мы в Италии уже получили прививку.
Если надо было бы запомнить единственную мысль из всего, что вы написали, что это за мысль?
У. Э.:  Мой наставник в университете сказал мне однажды: «Мы всю жизнь продолжаем преследовать одну идею под разными личинами, и мы не делаем ничего другого». Я подумал: «Какой реакционер!» Тридцать лет спустя я понял, что он прав. Единственная проблема – я еще не нашел ту мысль, которую преследую! Мне очень нравится фраза моего друга и коллеги: «В момент смерти все станет ясно». Я жду этого момента с некоторым нетерпением, чтобы наконец понять, какой была основная идея моей жизни.
1 У. Эко «Имя розы» (Астрель, Corpus, 2011).
2 У. Эко «Маятник Фуко» (Астрель, Corpus, 2014).
3 У. Эко «Сотвори себе врага. И другие тексты по случаю» (АСТ, Corpus, 2014).
Опубликовано — Оставить комментарий

Биполярная ночь. Как я живу с маниакально-депрессивным психозом.

Картинки по запросу Биполярная ночь. Как я живу с маниакально-депрессивным психозом.В рубрику Истории

Я сижу в центре большого зала, по периметру которого сидят врачи-психиатры и молча смотрят на меня. Напротив меня, из-за стола, величественно выглядывает маленький профессор лет, наверное, девяносто девяти, и я переживаю за то, чтобы он дожил до конца нашего разговора. Прищуриваясь, он слишком громко задает мне вопросы, один сомнительнее другого, а я пытаюсь понять, как я оказалась здесь, где-то между ненаписанным сценарием Коэнов и трагикомедией Роя Андерсена.

— Вы знаете, почему вы здесь?
— У меня биполярное расстройство.
— Значит, у вас то плохое настроение, то хорошее?
— Нет, не совсем…
— Не слышу! Я говорю, то плохое, то хорошее?
Хотела бы я, чтобы это было так просто.

Биполярное аффективное расстройство (БАР) — это психическое заболевание при котором у человека чередуются между собой фазы мании и депрессии (раньше заболевание называлось маниакально-депрессивный психоз, но нынче это сочли неэтичным). БАР существует разных типов и выражается у больных по-разному, но если грубо обобщить, мания — это исключительное нервное перевозбуждение, физический и эмоциональный подъем, зачастую, расходящийся со здравой оценкой своих ресурсов. Депрессия — это эмоциональная и физическая дисфункция, сопровождающаяся тоской, тревогой или апатией, нарушение естественных человеческих ритмов жизни. В моем случае преобладают депрессивные фазы, а эпизоды мании (гипомании) практически никак не выражаются. В общем, начать мою историю стоит так: меня зовут Аполлинария, я занимаюсь кинематографом и преподаванием, у меня есть семья, друзья и хроническое психическое расстройство, от которого я лечусь второй год.

Как я поняла, что больна

К тяжелым эмоциональным перепадам и трагическим переживаниям я была склонна сколько себя помню (я даже родилась сильно позже срока и путем кесарева сечения, так как с сомнением относилась к идее приходить в этот мир), но до поры до времени ситуация никогда не доходила до клинической картины. На данный момент у медицинского сообщества нет единой версии касательно того, почему люди болеют БАР, но многие истории пациентов подтверждают, что болезнь долгое время может не проявлять себя, пока не возникнет внешний триггер, который запустит её развитие. Мой триггер настиг меня зимой 2015 года прямо посреди пустыни Негев. В тот момент я жила на юге Израиля, жизнь моя проходила «с замороженными пальцами в отсутствии горячей воды» и была наполнена всевозможным стрессом и печалью. В какой-то момент я поймала себя на том, что сплю сутки на пролет или лежу, глядя в стенку, не зная, какое сейчас время суток. Следом, я перестала следить за состоянием моей комнаты, вовремя есть и выполнять многие из ежедневных обязанностей. Так и начала разваливаться на кусочки моя жизнь (что, кстати, не метафора, так как в одну из ночей из-за аварии с водонагревательным бойлером разрушилась стена в комнате, где я жила). А потом, довольно быстро, подключилось тело. У большого количества людей депрессии носят соматический характер и влекут за собой различные нарушения в работе организма и физические страдания. В моем случае так и произошло: внутренние органы, один за другим начали давать сбой, и , когда через полгода я вернулась в Москву, то уже с трудом могла ходить. Депрессия становилась глубже, жизненные обстоятельства только ухудшались, и я захотела умереть. По-настоящему. Тогда, я поняла, что мне нужна помощь.

 

О лечении и психиатрической больнице

Одного понимания оказалось недостаточно, и прошел еще один довольно мрачный год, прежде чем я переступила порог кабинета психиатра. И сделала я это только тогда, когда мне стало немного лучше и острую депрессивную фазу сменила смешанная (к депрессивным эпизодам добавляются гипоманиакальные эпизоды подъема). Может показаться парадоксальным то, что именно улучшение катализировало мой поход к врачу, но, в действительности, это был первый момент за очень долгое время, когда у меня хватало ресурсов на такой ответственный шаг. Человек, находящийся в депрессии долгое время не способен мыслить позитивно и, как правило, не способен помочь себе сам. Вся его психика работает деструктивным разрушительным образом, это очень важно знать тем, кто находится рядом с больным близким человеком.
К счастью, у меня было несколько надежных рекомендаций, и так я попала к прекрасному врачу, который диагностировал мне БАР и помог мне госпитализироваться.
У людей могут возникать разные ассоциации при слове «психиатрическая больница», среди них, конечно, имеют место жуткие образы врачей-садистов возле аппарата электрошоковой терапии, смирительные рубашки, стоны больных. И хотелось бы сказать, что это чудовищные стереотипы о психиатрии XIX-XX века, которые следует изживать, но и сегодня в России можно столкнуться с чудовищными историями о насилии, неподобающих условиях и вопиющем непрофессионализме в психиатрических медицинских учреждениях. Моя же история будет другая. Я лежала в одном из филиалов Института им. Сербского, и это, по большей части, был очень хороший опыт.
Мое пребывание в больнице было бесплатным, при этом институт имеет право полной конфиденциальности, то есть никаких постановок на учет в ПНД это за собой не повлекло. Главной целью моей госпитализации был подбор схемы медикаметозного лечения, так что большую часть времени я пила таблетки и разговаривала со своим врачом. Подбирать схему — это ювелирная работа для психиатра и большое испытание для пациента. Первое время это всегда очень сложно, мои побочные эффекты были самые разнообразные: головокружение, обмороки, тремор, потеря аппетита, один раз даже позеленел язык. Так или иначе, это линия огня через которую нужно пройти каждому, кто начинает лечиться, за ней начинает маячить улучшение. Сама больница больше походила на санаторий или реабилитационный центр, нас окружали довольно нежные и заботливые медсестры, на этаже находилась бильярдная комната, в главном корпусе функционировали различные секции, платные и бесплатные, от танцевальной терапии до треннингов по личностному росту, а после первой недели пребывания, по разрешению врача можно было выходить гулять (даже за территорию) и жить, в целом, нормальной жизнью. Были, правда, и детали, напоминавшие нам о том, где мы находимся: отделение было закрыто на вход и выход без сопровождения, все двери в кабинеты были заперты и без ручек (открывались только универсальным ключом, который был у персонала), а из столовых приборов были разрешены только ложки. Гуманность политики больницы демонстрировало то, что нам разрешали курить в туалете и главные социальные взаимодействия, знакомства, обмен новостями и откровениями происходили непременно в курилке. Атмосфера царила дружественная, все старались как-то друг друга поддерживать, проявлять участие, что, правда, иногда, приводило к трагикомическим сценам «цепной депрессивной реакции». Стоило одной девочке разрыдаться, как через 10 минут рыдала вся ее палата, а через 20 и половина отделения заливалась слезами.

Так я провела в больнице месяц, встала на ноги и получила свою первую схему, которая, в процессе, неоднократно менялась. Сейчас я постоянно принимаю таблетки, регулярно наблюдаюсь у своего врача и с недавнего времени пошла на психотерапию.

Про жизнь сейчас

Основная трудность для любого ментального больного в России — это тотальная необразованность населения в этой области и, связанная с ней, стигматизация психиатрии. У медали стигмы две стороны. Одна из них — это стереотипы, демонизирующие психиатрию и ментальных больных, благодаря которым лечение представляется страшным и жестоким процессом, а сами больные (независимо от диагноза) опасными или ущербными асоциальными людьми. Эти стереотипы не только ставят в уязвимое положение больных, которые, нередко, должны скрывать свой диагноз в социальных кругах, чтобы обезопасить себя, но и тормозят огромное количество людей перед тем, чтобы начать диагностику и лечение. Люди просто бояться узнать о своем диагнозе и приступить к лечению, и, в итоге, не получая своевременной помощи, проходят через ужасные страдания. Я сама пробыла в клинической депрессии больше полутора лет, прежде чем приступить к лечению. И сейчас я могу спокойно сказать: я лечусь, состою в отношениях, общаюсь с людьми, работаю с детьми и взрослыми — я такой же человек, как и ты. Другая же сторона медали — это обесценивание депрессии как болезни. Из-за неверного понимания и злоупотребления этим термином, больные сталкиваются с большим количеством трудностей и непонимания. Начиная от советов «не грустить и просто заняться делом», заканчивая тем, что я не могу позвонить на работу и сказать, что не приду сегодня, потому что «у меня депрессия» (ну представьте себе это), что я могла бы сделать в случае пищевого отравления. А больничный по своему диагнозу я могу получить только в случае госпитализации.
Сейчас я знаю о себе и своем расстройстве намного больше, чем в начале пути. Прежде всего я приняла тот факт, что больна, я знаю, что с высокой вероятностью никогда не вылечусь до конца и всю жизнь буду на терапии. Когда ты впервые сталкиваешься со своим ментальным расстройством, оно кажется монстром, который уничтожает тебя и всю твою жизнь. Но если от него нельзя избавиться, то нужно его приручить и научиться уживаться с ним. Безусловно, я считаю, что лечение спасло мою жизнь в прямом смысле слова, и сейчас мое состояние намного более стабильное, но рецидивы все еще являются постоянной частью моей реальности. Это означает, что бывают дни и недели, когда я переживаю нервные срывы, не могу подняться с кровати, выполнять свои обычные функции, а разговоры с людьми оказываются ужасным стрессом. Но жизнь устроена так, что не всегда я имею возможность остановиться и дать себе отдых. С этим пришло понимание, что иногда ты хвалишь себя за великие достижения, а иногда надо хвалить себя за то, что ты просто встал и почистил зубы, и это нормально.
За время болезни я научилась нескольким очень важным вещам. Во-первых, знания о психиатрии и своей болезни в частности, общение с людьми с твоим диагнозом и честность по отношению к близким — это очень большая помощь в лечении и в жизни в целом. Во-вторых, не без помощи своего психиатра, я научилась понимать что я — это не моя болезнь. Отделять болезненное от естественного, свои эмоции от своего ментального расстройства и, в конце концов, просто мыслить себя вне болезни — это очень непростая задача. Но преодоление ее позволяет совершенно по новому смотреть как на себя, так и на других людей. И, наконец, я поняла, что быть откровенным — это храбрость, а делиться своим опытом — это не только хорошая терапевтичная практика, но и капля в море борьбы за дестигматизацию психиатрии. Три года назад я была бы рада прочитать подобный текст. И если найдется хоть один человек, которому моя история окажется полезной, будет чудесно.

Берегите себя.

Аполлинария Майзлик-Мерцалова