Тане 23 года. Шесть лет назад ее отец покончил с собой. Долгое время девушка не могла ни с кем заговорить об этом. Но сейчас Таня готова рассказать свою историю. Она написала об этом в редакцию «Таких дел». Мы переговорили с девушкой и публикуем ее монолог о том, что происходит с ребенком, чей родитель покончил с собой, как пережить утрату, как избавиться от преследующего чувства вины и наконец-то простить.
Я родилась и выросла в небольшом поселке на севере России. Жила в полной и весьма благополучной по российским меркам семье. Мне было 16, когда мой отец застрелился.
Мы с сестрой были дома, когда позвонила матушка. «Папа в больнице», — сказала она. Это звучало совсем не страшно, и я не придала этому значение. Даже позвонила ему на следующий день, но телефон был выключен.
Еще неделю он лежал в реанимации. В это время домой приходили родственники, о чем-то говорили на кухне с матерью. Выходили с выражением растерянности на лицах.
Мне кажется, я знала, что произошло, но не помню откуда. Будто бы подслушала чужой разговор — напрямую мне никто ничего не говорил. Я слышала, что они с матерью в тот день сильно поссорились. Он достал пистолет, мать кричала, чтобы стрелял в нее. Отец выстрелил в себя, его увезли в больницу без сознания, он еще был жив.
Где-то на периферии сознания я уже знала, что он умрет, а если выживет, то ему будет плохо. Я любила своего отца и не желала ему этого.
В день его смерти я была в школе. Одноклассники соболезновали мне, на телефон приходили СМС от бывших одноклассников со словами поддержки. Сперва я подумала, что они только сейчас узнали, что папа в больнице. Оказалось, он умер ранним утром, а к полудню весь небольшой поселок уже был в курсе.
После школы и репетитора я вернулась домой. Матушка сказала сесть на кровать, она хотела поговорить со мной. Я пыталась не заплакать. Сейчас я понимаю, что, вероятно, уже какое-то время все шло к самоубийству. Матушка изменяла отцу. Все об этом догадывались, но не говорили. Я до сих пор не знаю, сколько это продолжалось — несколько лет или месяцев.
Незадолго до случившегося мы с папой ужинали и он сказал: «Я знаю, что твоя мама мне изменяет» — и спросил, что ему делать.
Я не ответила ничего вразумительного. Я испугалась. Ложь моей матери легла грузом и на мои плечи. Мои подростковые проблемы — травля в школе, ощущение брошенности и отсутствие друзей — усугубила моя семья.
Матушка пыталась рассказать, что случилось. Но мы никогда не были так близки, чтобы я плакала на ее плече. К тому же я не могла сказать ей: «Он это сделал, потому что ты ему изменяла и хотела уйти». А она не считала нужным отчитываться перед шестнадцатилетней девчонкой. Боль захлестывала меня против моей воли, поэтому я ушла в другую комнату и закрыла дверь. Села за фортепиано и стала играть недавно разученный саундтрек из фильма «Реквием по мечте».
В последующие дни сообщения с соболезнованиями продолжали приходить. После одного из них я кинула телефон об стену, задняя панель и аккумулятор разлетелись в разные стороны. Я не ходила в школу и дни напролет общалась в сети с анонимами, потому что лишь им я могла рассказать страшную правду о своей семье. Родственники готовились к похоронам. Я наотрез отказалась на них ехать.
Страшно было, когда звонила бабушка и плакала в трубку. Просила приехать. Но я уже приняла решение: хочу помнить его живым. Эта мысль была единственной ясной, я цеплялась за нее, как за спасательный круг.
Мне начали сниться сны. Один из них я помню до сих пор. Папа спускается с лестничного пролета к нашей двери. Под мышкой он держит газеты и говорит: «Папа настоящий. Его не навсегда нет. Я просто пока не разговариваю». И выходит из подъезда. Я падаю на колени и рыдаю.
Через несколько дней затворничества я вернулась в школу. Мне хотелось сходить к школьному психологу, но она была в командировке. Я отложила скорбь на потом. А она закрадывалась все глубже, проедала мои сны насквозь, отрезала меня от реального мира по кускам.
Отношения с матушкой стали все более натянутыми, мы ругались каждый день по надуманным поводам. Как раз тогда слово «мама» пропало из моей речи насовсем. Сначала я звала ее по имени и отчеству, потом, наверное, мне стало ее жаль — мать или матушка показались мне вполне уместными вариантами, в них не было той нежности и любви, которое предполагало слово «мама» для меня.
На девятый день после похорон меня заставили поехать на могилу. Я уговаривала себя не плакать. Но, оказавшись на кладбище, взглянув на наскоро сколоченный крест, к которой пригвоздили портрет отца со свадебной фотографии, я не смогла сдержать слез. Я стала смотреть на чужие надгробия, высчитывала, сколько лет прожили незнакомцы.
Злилась на них за их долгие жизни.
Злилась на крест, поскольку мой отец не верил в бога.
Злилась на бабушку, потому что она упала на могилу и стала причитать. Она могла так сделать, а я — нет.
Когда мы уже уходили с кладбища, я побежала со всех ног к этому чертовому кресту и, прикоснувшись к нему, дала обещание прожить хорошую жизнь и позаботиться о сестре. Было ощущение, что это правильно. Я совершенно точно знала, что он любил нас, и теперь я должна позаботиться о нас обеих. Потому что я старшая. Потому что он бы этого хотел.
Потом я покрасилась в ярко-синий — одна из первых в городе. Уехала в Петербург на каникулы. Стала часто пропадать у знакомых, пить и курить. Однажды я робко попыталась сказать приятелю о том, что случилось. Он пропустил это мимо ушей. Это была моя последняя попытка рассказать о случившемся за долгие годы.
После школы я поступила в вуз и уехала в Петербург.
Во мне назревали вопросы о самой себе, моих чувствах и чувствах окружающих, я искала ответы в книгах. Проглатывала все книги, которые оказывались у меня в руках. Я читала Лермонтова и Бродского, Маяковского и Есенина, учила их наизусть. В интернете читала Полозкову и других «модных» поэтов тех годов.
А потом я наткнулась на пьесы Сартра. «Мухи» и «За закрытыми дверьми». Меня раскололо надвое. Всепоглощающее отчаяние, которое уже стало моей жизнью, вдруг стало очевидным. В словах и образах я узнавала свою боль, свою беспомощность.
Я продиралась через художественную литературу и выискивала что-то, что случилось со мной. Сэлинджер, Кафка, Камю, Жан Жене, Артюр Рембо и Джек Лондон — они оказывались моей единственной связью с той частью меня, что откололась после смерти отца. Они знали, что я чувствую, они оберегали меня от большей боли.
На втором курсе у меня были пары по философии, на них мы говорили о Сартре. После одного из занятий я подошла к преподавательнице и робко, чувствуя, что вот-вот расплачусь, спросила, что мне почитать на тему самоубийства. Она посоветовала Юкио Мисиму и Жоржа Батая.
Смерть в их книгах была всеобъемлющей и всесильной. Прочитав несколько произведений Мисимы, я разозлилась на отца.
Меня осенило! Он украл мою смерть. Время перед его самоубийством было тяжелым, я вынашивала мысль о суициде молча и безраздельно. Это была моя смерть, а он ее забрал. Переложил свою боль на мои плечи, и я уже не выносила этой тяжести.
Тогда же у меня начались проблемы с пищевым поведением. В тот период я съедала в день половину огурца, но все равно видела в отражении исключительно уродство. Мне хотелось, чтобы меня вообще не было.
И при этом напоказ я убеждала всех, что это здоровое питание. Я просто забочусь о себе. На самом деле я убивала себя.
В какой-то момент стало очевидно: это конец. Любые мои отношения рушились, при этом я изображала собственную веселость и даже верила себе. Это сменялось периодами полной изоляции и увечий. Я резала себя почти каждую неделю: сначала руки — сейчас я знаю, я хотела, чтобы моя боль стала заметной. Потом — ноги. Била себя до синяков. Объедалась и снова сбрасывала вес.
На третьем курсе я пошла к бесплатному психологу, которого предлагала ЛГБТ-группа, не планировала рассказывать о случившемся с отцом, хотела обсудить отношения со своей девушкой. Сидя в кресле перед психологом, я сказала: «Не думаю, что вы мне поможете». И неожиданно рассказала все.
Впервые с шестнадцати лет я плакала о папе. О его смерти. Впервые злилась на мать и не проглатывала эту гниль. Впервые за несколько лет я почувствовала хоть что-то отличное от боли.
А потом начала говорить психолог. После слов «Ты не виновата» я начала рыдать. Мысль о том, что я была ребенком и ничего не могла сделать, не приходила мне в голову.
— С тобой поступили нечестно, возложив на тебя ответственность.
И я снова плачу. О своем утраченном детстве, о себе.
Я ходила к психологу еще полгода регулярно, несколько лет — периодически. Переехав из Петербурга, я сменила психолога на психотерапевта.
Сейчас мне 23 года.
Я могу говорить о смерти папы. Могу по нему скорбеть и продолжаю это делать. Недавно я поговорила о его смерти с сестрой и поняла: я никогда не была одна.
Часть его всегда будет во мне. Все, что было когда-то моим папой, где-то вокруг меня. Энергия его тела не исчезла бесследно, это физика. Я придумала: он стал всем. Иногда я ищу цвет его глаз у прохожих, из города в город таскаю его свитер и подвеску, которую купила, когда он еще был жив.
Я скучаю по нему. И наконец я могу в этом признаться.
Моего папу звали Олег. Он потрясающе рассказывал несмешные анекдоты, любил историю и болел за «Локомотив». И я помню его живым.
takiedela.ru
Метка: семья
Paha olo ja masennus saivat Hannan ja Emman viiltelemään itseään.
Itsensä vahingoittaminen alkaa tavallisesti 12–15 -vuotiaana. Tässä jutussa kolme naista kertoo, miten pääsi yli viiltelystä.
Hanna Ranta: Olen piilottanut arvet
«Lapsena purin pahaa oloa itseni vahingoittamisella. Ensimmäinen viiltoni 11-vuotiaana oli vahinko. Se toi hetkellisen helpotuksen ja sain kohdistettua sen paskan olon, vihan ja itkun johonkin tiettyyn kohtaan. Näin jälkeenpäin ajateltuna se oli väärä keino, mutta sillä hetkellä se tuntui oikealta.
Viiltely ei ollut säännöllistä, vaan aaltoili olotilan mukaan. Tiesin, että tein väärin, mutta jatkoin tapaani.
Itselleni viiltely oli jonkinmoinen hätähuuto. Yritin itse pyytää apua, mutta koin saavani osakseni vähättelyä. Tämä tapahtui 90-luvulla eikä kukaan tuntunut uskovan minua, vaikka käsissäni oli arpia.Kaverit ihmettelivät, että «mitä sinä teet», mutta aikuiset eivät puuttuneet.
Viiltely oli itselläni aktiivista 14-ikävuoteen asti, kunnes muutin omilleni. Sen jälkeen sitä tapahtui enää harvemmin ja loppui lopulta kokonaan. Vei kuitenkin vuosia päästä itseni vahingoittamisesta eroon.
Olen piilottanut arvet myöhemmin ruusutatuoinneilla, mutta silti ne tuovat menneen elämän mieleen.
Kouluterveydenhuollon, vanhempien ja ystävien pitää puuttua heti, jos huomaa, että joku viiltelee eikä pidä syyllistää. Ei kukaan varmastikaan viiltele itseään huvikseen. Älkää pitäkö sitä näkymättömänä, vaan puuttukaa siihen rohkeasti.»
Hanna Ranta tatuoi käteensä ruusuja arpia peittääkseen.Merja Siirilä / Yle
Selviytymistarinoita, mutta myös glorifiointia
Viiltely ja nuorten itsetuhoinen käytös on pitkään ollut tabuaihe, josta ei ole pystytty keskustelemaan. Psykologi Katja Myllyviita onkin ilahtunut, että esimerkiksi sosiaalisessa mediassa jaetaan selviytymistarinoita.
Myös kaikki tässä jutussa viiltelystään kertovat naiset ovat kertoneet kokemuksistaan sosiaalisessa mediassa.
– Tämä ei olisi voinut olla mahdollista yksi sukupolvi taaksepäin. Se on ollut niin tabu, että siitä ei ole kerrottu edes parhaille ystäville. Nyt ihmiset pystyvät somessa jakamaan asian ja omalla nimellään. Se on erittäin tärkeää niille, jotka ovat jumissa ja kokevat, että eivät pääse eteenpäin elämässä, Myllyviita kertoo.
Ilmiöllä on myös kääntöpuolensa. Sosiaalisessa mediassa on myös ryhmiä, joissa viiltelyä glorifioidaan ja häpeä on kääntynyt ihan päälaelleen.
– Nuoret haluavat kuulua ryhmiin: pitää olla tietynlainen ja käyttäytyä tietyllä lailla.
Emma Kaukoselle viiltely oli keino, joka siirsi henkisen kivun fyysiseksi.Merja Siirilä / Yle
Emma Kaukonen: Välillä viiltely oli jopa päivittäistä
«Masennus vei itseni nuoruudessa välillä syviinkin vesiin. Omaa masennusta purkaakseni aloin viiltelemään itseäni 15-vuotiaana. Viiltely ei ollut hätähuuto, vaan keino, joka siirsi henkisen kivun fyysiseksi. Koitin pitää sen mahdollisimman salassa.
Opin olemaan varovainen, etten viiltänyt liian syvälle, että olisin tarvinnut sairaalahoitoa. Asuin tuolloin viikonloput kotonani ja viikot koulun yhteydessä olevassa asuntolassa.
Ensimmäistä kertaa puhuin aiheesta asuntolan yövalvojalle, joka kertoi puolestaan terveydenhoitajalle. Lopulta myös vanhempani saivat tietää. Itselläni oli aiemmin myös itsemurhayrityksiä ja ne ovat olleet erityisesti äidilleni vaikea asia, koska hän on minut synnyttänyt ja koittanut pitää minut aina turvassa.
Aloin viillellä itseäni uudelleen 20-vuotiaana parin vuoden tauon jälkeen. Välillä viiltely oli jopa päivittäistä. Muutto toiselle paikkakunnalle ja uusi parisuhde auttoivat jaksamaan.En ollut enää yksin ajatusteni kanssa ja oli joku jonka kanssa jakaa pahaa oloa. Sain myös lääkityksen masennuksen hoitoon.
Nykyään minulla on kaksi ihanaa lasta, jotka ovat iloni, onneni ja aurinkoni. Myös opiskelukaverini on ollut tukenani vaikeina aikoina 20 vuoden ajan. Hän tuskin tietää, kuinka iso apu hän on ollut minulle.
Käsivarsien arvet ovat jo vaalentuneet eikä niitä paljon huomaa. Suunnittelen ottavani itselleni puolipisteen muotoisen tatuoinnin, joka on yleinen mielenterveysongelmien ja itsetuhoisten ajatusten kanssa kamppailleilla. Se tarkoittaa sitä, että tarina jatkuu vielä.»
Perhe on Emma Kaukoselle suuri voimavara.Merja Siirilä / Yle
Tärkeintä puhuminen ja puuttuminen
Suomen Mielenterveys ry:n Sekasin-chatin ammattilaiset ja koulutetut vapaaehtoiset keskustelivat viime vuonna nuorten kanssa 15 000 kertaa. Yhteydenottoyrityksiä oli 115 604.
Vastaanotetuista yhteydenotoista 19 prosenttia käsitteli itsetuhoisuutta ja viiltelyä. Usein taustalla on masennusta, syömishäiriöitä, hyväksikäyttöä tai pahoinpitelyä.
– Pystyimme vastaamaan vain jäävuoren huippuun. Chat on todella suosittu ja meidän luvut tulevat tänä vuonna kohoamaan, kertoo tiimipäällikkö Miguel Reyes.
Sekä Reyesin että Myllyviidan mukaan viiltelyn lopettamisessa tärkeintä on puhuminen ja puuttuminen — kuten Emman tapauksessa asuntolan yövalvoja toimi.
– Ei nämä asiat puhumatta katoa, Reyes toteaa.
.
Tiimipäällikkö Miguel Reyes on tyytyväinen, että nuoret puhuvat viiltelystä nykypäivänä avoimesti. Jyrki Ojala / Yle
Susanna: Hyvänolontunne vaihtui katumukseen ja peittelyyn
“Aloin viiltelemään itseäni yläasteikäisenä. Syynä tähän olivat masennus, yksinjäämisen pelko ja koulukiusaaminen. Viiltelyn aiheuttama kipu aiheutti ensin hyvänolon tunteen, mutta lopulta tuli katumus ja jälkien peittely. Sisällä joku huuti kipeästi apua. Paha olo ja yksinäisyys saivat kuitenkin jatkamaan.
En sanoisi, että viiltely koukutti, mutta kyllä siitä haki sitä hyvänolontunnetta. Ulospäin esitin, että kaikki on hyvin vaikka todellisuudessa sisältä olin ihan rikki.
Viiltelyä kesti kahdesta kolmeen vuotta. Varsinaisesti itse viiltelyyn en koskaan hakenut apua, mutta pahaan oloon, yksinäisyyteen ja masennukseen kylläkin. Juttelin aluksi kouluterveydenhoitajalle, jonka kautta pääsin juttelemaan myös psykologille.
En ole viillellyt itseäni yli kymmeneen vuoteen. Uusi parisuhde ja muutto toiselle paikkakunnalle pelastivat. Onneksi minulla oli myös ystäviä, jotka pysyivät rinnalla.
Viiltelystä eroon pääseminen ei ollut helppoa. Jälkiä minulla on edelleen käsissä ja myös reisissä. Ne kertovat minulle siitä, mistä olen selvinnyt ja kuinka vahvaksi olen tullut.
Ihmiset kommentoivat arpia usein aika ilkeästi. Kukaan ei koskaan voi tietää mitä siellä toisen ihmisen syvällä sisimmässä on. Se ilkeä kommentti, halveksuva katse voi olla toiselle todella musertava.
Suurin osa läheisistä ei tiedä asiasta. Siksi halusin antaa aiheesta haastattelun ilman kuvaani ja sukunimeä.“
Emma Kaukosen käsivarressa on vielä haaleita arpiaMerja Siirilä / Yle
Kun huomaat, ohjaa hakemaan apua
Hannan, Emman ja Susannan tarinat ovat erilaisia. Siinä, missä Hannan kohdalla aikuiset eivät puuttuneet, Emma ja Susanna saivat apua. Usein viiltely liittyy yksinoloon ja ahdistukseen. Erityisen tärkeää on ohjata ihminen avun piiriin.
Psykologi Kati Myllyviita kertoo, että lapsena itseään viillelleiden aikuisten mielestä ikävintä on ollut se, ettei arpia ole noteerattu mitenkään.
– Viilteleville on ristiriita siinä, että he kaipaavat heidän pahan olo huomioimista ja ohjaamista avun piiriin, mutta samalla he pelkäävät kiinnijäämistä. Toinen, mikä on satuttanut ihmisiä on huonojen selityksien uskominen. Kaipuu saada apua on kova, Myllyviita kertoo.
Monelle nuorelle on tärkeää pitää yllä kiiltokuvamallia, täydellistä kuvaa itsestä, johon ei sisälly alakuloa tai masennusta.
– Ihminen kun muistaisi, että hän on muutakin kuin ulkonäkönsä ja kehonsa.
Artikkeliin on käytetty henkilöhaastatteluiden lisäksi myös Mielenterveystalon (siirryt toiseen palveluun), THL:n (siirryt toiseen palveluun) ja Mannerheimin lastensuojeluliiton (siirryt toiseen palveluun) verkkosivuja.
Apua viiltelevälle ja lähimmille:
– Mikäli sinä tai tuttavasi viiltelee, hae nopeasti apua. Apua voi hakea lähimmältä nuorisopsykiatrian poliklinikalta, koulukuraattoreilta, koulupsykologeilta tai muilta kouluterveydenhuollon ihmisiltä. Sekä nuoret että aikuiset voivat keskustella tilanteesta esimerkiksi kriisipuhelimessa. (siirryt toiseen palveluun)
– Jos viiltelyä tuntuu tapahtuvan tietyissä tilanteissa, mieti voiko kyseiset tilanteet estää ennalta. Voisiko ahdistavan tilanteen, kuten riidan jälkeen esimerkiksi lähteä ulos kävelemään tai soittaa ystävälle?
– Tärkeää on selvittää mistä viiltely johtuu. Esimerkki: kotona on perheväkivaltaa -> itseä ahdistaa -> ahdistus purkautuu viiltelynä. Viiltelemisen sijasta tilanteessa olisi haettava apua esimerkiksi poliisilta, kunnan sosiaalityöntekijältä tai koulukuraattorilta.
– Mikäli huomaat läheisen viillelleen tai muuten vahingoittaneen itseään, ota asia puheeksi. Yritä kuitenkin pysyä itse rauhallisena, sillä asia voi olla pelottava ja järkyttävä. On tärkeää olla kiihtymättä, jotta läheinen uskaltaa itse puhua asiasta.
– Tärkeää on kuunnella ja selvittää mitä viiltelyn takana saattaa olla. Onko läheisellesi sattunut jotain pahaa? Millaisissa tilanteissa viiltelyä esiintyy? Yritä rohkaista läheistäsi hakemaan apua.
Lähde: MIELI ry
В школах штата Оригон можно взять выходной из-за депрессии.
Пока Дональд Трамп и Владимир Путин обсуждают Грету Тунберг, другие молодые активисты меняют мир вокруг. В штате Орегон 18-летняя ученица старшей школы, у которой случилась паническая атака прямо во время урока, помогла разработать законопроект о днях ментального здоровья для школьников. Рассказываем, как у неё это получилось и что она намерена делать дальше.
К концу первого учебного года в старшей школе Шервуда, штат Орегон, 18-летняя Хейли Хардкасл испытывала стресс больше обычного. Приближался срок подачи заявлений в колледжи, а дома и так хватало причин для нервов.
И вот однажды, прямо в классе, с ней случилась паническая атака. «Как человек, который интересовался ментальным здоровьем, я смогла понять, что это паническая атака. И я знала, что делать. Мне было необходимо вернуться домой и отстраниться от ситуации в школе, которая спровоцировала панику».
Хэйли позвонила маме, чтобы та забрала её из школы по причине «простуды, приёма у врача или чего-то в этом роде». Это позволило девушке посвятить время заботе о себе, поспать и вернуться в школу на следующий день обновленной и готовой к учёбе.
«Я чувствовала себя лучше и, главное, гораздо продуктивнее», — говорит она. «То, как я провела тот день, — это совсем не то же самое, если бы я ушла из школы ради какого-то веселья».
Год спустя во многом благодаря усилиям Хэйли ученикам по всему Орегону больше не нужно лгать, чтобы отпроситься по такой уважительной причине, как паническая атака. В июне губернатор штата Орегон Кейт Браун подписала законопроект, принятый законодательным собранием штата, согласно которому ученикам будут предоставлять дни ментального здоровья. Хэйли лично помогала его писать и защищать во время законодательного процесса. Закон вступит в силу с учебного года 2019/2020.
Размышляя об том страшном дне прошлой весны, Хейли рассказала, что ей очень повезло, что мама была готова забрать её из школы после случившейся панической атаки. «У меня есть родитель, который понимает, что такое психическое расстройство. Мама была готова поддержать меня и дать мне нужное время, чтобы восстановиться.
Но я видела: когда похожая ситуация случалась с некоторыми из моих близких друзей, им приходилось оставаться в школе
Хотя были дни, когда им действительно нельзя было находиться в ней. Им нужно было время, чтобы справиться со своими переживаниями».
Летом после своего первого учебного года в колледже Хэйли посетила летний лагерь Орегонской ассоциации студенческих советов (OACS). Она приняла участие в серии семинаров, посвящённых студенческой жизни и психическим заболеваниям. Именно во время этих семинаров Хейли с другими лидерами студенческих советов впервые обсудила «дни ментального здоровья». Тему, которую стоило поднять в штате с одним из худших показателей по хроническим прогулам в стране и где число самоубийств на 33% выше среднего по США согласно данным Управления здравоохранения штата Орегон (OHA).
Хэйли вместе со своими сокурсниками Сэмом Адамсоном, Лори Риддл, Дереком Эвансом и двумя лоббистами, работающими на общественных началах, занималась проектом формулировок для закона о днях ментального здоровья. До принятия законопроекта орегонским школьникам было разрешено пропустить занятия пять раз в течение трёх месяцев. Но только по причине болезни, собственной или близких, приёма у врача или чрезвычайной ситуации.
«Одна из причин, по которой мы приняли этот законопроект, заключалась в том, что ученики уже пропускают дни из-за психологического состояния, но им приходится врать, говорить, что они хронически больны или страдают непроходящими головными болями», — рассказывает Хэйли. «На самом деле они пропускают занятия из-за депрессии. И, получается, никто из взрослых в их окружении не знает, что у них депрессия или другие психологические проблемы. Ребята не могут справиться с этим и раньше вернуться в школу. Они продолжают усугублять проблему ложью о физических болезнях, и никто не знает правды об них».
Если признать ментальные болезни веской причиной для пропуска занятий, то станет легче отслеживать тех студентов, которым приходится бороться с хроническими заболеваниями.
«Это поможет выявить тех учеников, которые уже отсутствуют в школе из-за проблем с психическим здоровьем. Но это произойдёт только тогда, когда мы сможем называть дни пропусков именно так, как следует», — говорит Хейли. «И если они пропустят слишком много дней из-за психических проблем, их могут направить к школьному консультанту или психотерапевту за пределами школы. К кому-то, кто сможет помочь им встать на ноги вместо того, чтобы просто игнорировать то, что происходит».
Дебби Плотник, вице-президент Mental Health America (MHA), некоммерческой организации по защите психического здоровья, рассказала, что дни ментального здоровья могут стать важным шагом на пути к тому, чтобы выявить учеников, которые борются со своей проблемой до того, как наступит четвёртая стадия заболевания. Философия MHA гласит, что «психические заболевания должны лечиться задолго до того, как они достигнут наиболее критической стадии».
«Проблемы с психическим здоровьем почти всегда начинают проявляться в подростковом возрасте», — объясняет Дебби Плотник. «Некоторые ребята сталкиваются с этим лишь на короткий период, другие справляются, но то и дело возвращаются к этому состоянию. Иногда человеку приходится справляться с ним в течение всей своей жизни. Поэтому так важно, чтобы руководство и все недоброжелатели осознавали это».
По словам Хэйли, наиболее распространённая причина стресса среди её орегонских знакомых — деньги, в частности, способность оплатить высшее образование. «Быть подростком и знать, что ты, скорее всего, залезешь в долги из-за колледжа, — очень страшная мысль», — говорит Хэйли. «Если ты хочешь получить возможность поступить, то тебе нужно набрать тонну внеклассных занятий и получить отличные оценки. Сейчас стандарты получения стипендии или финансовой помощи стали гораздо выше, чем, мне кажется, были раньше».
Самоубийство считается второй по частоте причиной смерти среди орегонцев в возрасте 10-34 лет
The Salem Statesman Journal сообщил, что в течение 2018 учебного года три старшеклассника покончили с собой в течение восьми месяцев в районе государственных школ Салем-Кайзер, которая находится недалеко от дома Хейли. После этих смертей район начал проводить «слушания по профилактике самоубийств» в каждой старшей школе. Дополнительно учителя проходили специальную подготовку в целях профилактики самоубийств, им объясняли, в том числе, как распознавать предрасположенность ученика к суицидальным мыслям.
По словам Хейли, самоубийства в районе Салем-Кайзер и последовавшие за этим меры подали идею для ещё одной инициативы, которую они также обсуждали на семинарах летнего лагеря ОАКС.
«Идея заключается в проверке психического здоровья учеников, начиная с начальной школы и заканчивая средней и старшей», — рассказывает Хейли. «С первого класса нам проверяют зрение, спину, чтобы увидеть, есть ли у нас проблемы. В некоторых школах проверяют даже зубы. Они хотят убедиться, что у нас всё хорошо и мы способны учиться. Поэтому мы бы хотели, чтобы финансирование шло и на проверки психического здоровья».
Студенты-активисты превратили эту идею в законопроект, который должен был быть рассмотрен на последнем законодательном заседании. Однако, в отличие от введения дней ментального здоровья, он не прошёл. Сейчас Хэйли — первокурсница Орегонского университета, которая планирует изучать политологию, — говорит, что они собираются снова поднять этот вопрос на следующей законодательной сессии, которая начнётся в феврале.
«Существует множество тестов, которые сразу же подскажут, есть ли у вас риск психического заболевания. Если бы студенты знали об этом, они могли бы понять и почитать, как с этим справиться, пока не стало слишком поздно».
Что касается инициативы по проведению дней ментального здоровья, Хейли сказала, что она и её коллеги-активисты стремятся принять подобные меры по всей стране. Хотя они не будут предлагать федеральный закон (в каждом штате есть своя политика, когда речь идёт об отсутствии учеников по уважительной причине), они уже разрабатывают свою законодательную базу и различные ноу-хау для обширного сообщества учеников. Они надеются добиться успешного принятия таких законов по всей стране.
«Мы собираемся повсеместно расширить круг прав и возможностей для школьников, чтобы они могли продвигать это в своих штатах», — заявляет Хэйли.
Фото: OPB (Celina Tebor)
mel.fm
