Сексуальное насилие, ужасы войны, абьюз, политический террор, тяжелое детство… Каждое из этих событий оставляет след в психике выжившего. Травму, с которой ему нередко приходится оставаться наедине, потому что общество не знает, как о ней говорить. А тем более — как ее исцелять. Джудит Герман, психиатр из Гарварда, предлагает свой ответ на этот вопрос в книге «Травма и исцеление».
Травма крадет у жертвы чувства власти и контроля, поэтому главная задача восстановления — их вернуть. Сам процесс делится на три стадии:
создание безопасности;
вспоминание и оплакивание;
воссоединение с обычной жизнью.
Никакая терапевтическая работа не может быть успешной и просто не может начинаться, пока для человека, пережившего травму, не будут созданы безопасные условия. Длительность стадии зависит от самой травмы — те, кто проживал негативный опыт единожды, могут пройти ее за пару недель, но в случае хронического насилия на нее могут понадобиться месяцы и годы.
БЕЗОПАСНОСТЬ В СОБСТВЕННОМ ТЕЛЕ
Создание безопасных условий начинается с фокуса на контроле над телом, ведь выжившие не чувствуют себя в нем в безопасности. Им кажется, что их эмоции и мысли им неподвластны. Кроме того, они не чувствуют себя в безопасности и в отношениях с другими людьми.
Как это лечится:
Лекарственными средствами — чтобы снизить реактивность и перевозбуждение;
Поведенческими техниками — например, релаксация и интенсивные физические упражнения помогают в управлении стрессом;
Когнитивной и поведенческой терапиями — они особенно важны в случае спутанности сознания;
Развитием доверительных отношений с психотерапевтом;
Мобилизацией естественных систем поддержки — речь идет о родственниках, друзьях, а также группах самопомощи.
Обретая чувство безопасности в собственном теле, человек возвращает внимание к своим базовым нуждам, таким как сон, прием пищи и физические упражнения. А также учится контролировать саморазрушительное поведение.
КОНТРОЛЬ НАД СРЕДОЙ
О чем идет речь? О финансовой защищенности, мобильности и плане самозащиты. В первую очередь — об обеспечении убежища. Когда выживший его обретает, он может постепенно возвращаться во внешний мир. Но на возобновление таких обыденных занятий, как вождение автомобиля, совершение покупок в магазинах, общение с друзьями или работа, могут потребоваться недели.
Отдельно стоит отметить вопрос коммуникации. Отношения человека, пережившего травму, с другими людьми обычно колеблются между двумя крайностями:
Стремление постоянно находиться рядом с людьми.
Желание полностью самоизолироваться.
Конечно, такого человека стоит поощрять к общению, но и здесь он должен чувствовать, что принимает решение самостоятельно. Иначе ему может показаться, что его ни во что не ставят, обращаются к нему снисходительно, унизительно. Или что психотерапевт вступил в союз с его родственниками и именно они теперь ответственны за его выздоровление.
Родственники и друзья, которые решаются участвовать в системе обеспечения безопасности близкого, должны учитывать, что на какое-то время нормальное течение их жизни будет нарушено. Возможно, им придется обеспечивать круглосуточную поддержку в решении простейших задач повседневной жизни.
Во время такого кризиса часто всплывают на поверхность скрытые проблемы в семейных отношениях
В то время как кризисное вмешательство призвано сосредоточиться на оказании помощи выжившей и ее семье в попытках справиться с самой травмой, иногда этот кризис вынуждает семью разбираться с проблемами, которые прежде отрицались либо игнорировались.
ОБРЕТЕНИЕ БЕЗОПАСНОСТИ
Какого-то определенного драматического события, знаменующего завершение первой стадии восстановления, не существует. Это постепенный процесс, темп которого может меняться, то ускоряясь, то затихая.
Мало-помалу пережившие травму люди начинают понимать, что могут полагаться на себя и других. Пусть они стали намного осторожнее и недоверчивее, чем были до травмы, пусть они по-прежнему избегают близости, но больше не чувствуют себя уязвимыми или изолированными.
У них есть некоторая уверенность в своей способности защитить себя; они знают, как контролировать самые тревожные симптомы; знают, на чью поддержку могут рассчитывать.
Они начинают верить не только в то, что способны хорошо заботиться о себе, но и в то, что заслуживают этого
В своих отношениях с другими они восстановили способность к уместному доверию и самозащите. В своих отношениях с терапевтом они пришли к обоснованно безопасному альянсу, сохраняющему и автономию, и контакт.
В этот момент, особенно в случае острой единичной травмы, человек может захотеть на какое-то время выбросить этот опыт из головы и продолжить жить своей жизнью. И, возможно, на какое-то время это ему это удастся. Но травмирующие события в итоге отказываются навсегда уйти в забвение.
Позже воспоминание о травме непременно вернется, требуя внимания. Это значит, что человек готов к переходу на вторую стадию восстановления — вспоминанию и оплакиванию.
Современный человек, действительно, близок к картине Хаксли, описанной в его «Прекрасном новом мире»: «Хорошо накормленный, хорошо одетый, сексуально удовлетворенный, но не обладающий собственным «я», не имеющий никаких, кроме самых поверхностных, контактов со своими ближними, направляемый лозунгами, которые Хаксли сформулировал так кратко: «Кто страсти любит, тот общество губит» или «Никогда не откладывай на завтра развлечение, которое можешь получить сегодня» или, как коронный принцип: «Теперь каждый счастлив». Человеческое счастье сегодня состоит в том, чтобы развлекаться. Развлекаться это значит получать удовольствие от употребления и потребления товаров, зрелищ, пищи, напитков, сигарет, людей, лекций, книг, кинокартин — все потребляется, поглощается. Мир это один большой предмет нашего аппетита, большое яблоко, большая бутылка, большая грудь; мы — сосунки, вечно чего-то ждущие, вечно на что-то надеющиеся — и вечно разочарованные.
Широко распространено мнение, что любить других людей добродетельно, а любить себя – грешно. Считается, что в той мере, в какой я люблю себя, я не люблю других, что любовь к себе – синоним эгоизма. Этот взгляд довольно стар в западной философии. Кальвин говорил о любви к себе как о «чуме».
Подобный смысл заключался и в суждениях З.Фрейда, хотя тот и прибегал к психиатрическим терминам. Для него любовь к себе – то же, что и нарциссизм: обращение либидо на самого себя. Нарциссизм являет собой раннюю фазу человеческого развития; человек же, который в позднейшей жизни возвращается к нарциссической стадии, не способен любить; в крайних случаях это ведет к безумию. Фрейд утверждал, что если либидо направлено на других людей, то это «любовь», а если на своего носителя, то это «любовь к себе».
Следовательно, «любовь» и «любовь к себе» взаимно исключаются в том смысле, что чем больше первая, тем меньше вторая. Если любить себя плохо, то отсюда следует, что не любить себя добродетельно.
Однако тут возникают вопросы.
Подтверждает ли психологическое исследование тезис о существенном противоречии между любовью к себе и любовью к другим людям? Любовь к себе – это тот же феномен, что и эгоизм, или они противоположны? Далее. Действительно ли эгоизм современного человека – это интерес к себе как к индивидуальности, со всеми его интеллектуальными, эмоциональными и чувственными возможностями? Не стал ли он придатком социально-экономической роли? Тождествен ли эгоизм любви к себе или он является следствием ее отсутствия?
Прежде чем начать обсуждение психологического аспекта эгоизма и любви к себе, следует подчеркнуть наличие логической ошибки в определении, что любовь к другим и любовь к себе взаимно исключают друг друга. Если добродетельно любить своего ближнего как человеческое существо, то должно быть добродетелью – а не пороком – любить и себя, так как я тоже человеческое существо. Нет такого понятия человека, в которое не был бы включен и я сам.
Доктрина, которая провозглашает такое исключение, доказывает, что она сама внутренне противоречива. Идея, выраженная в библейском «возлюби ближнего, как самого себя», подразумевает, что уважение к собственной целостности и уникальности, любовь к самому себе и понимание себя не могут быть отделены от уважения, понимания и любви к другому индивиду. Любовь к своему собственному «я» нераздельно связана с любовью к любому другому существу.
Теперь мы подошли к основным психологическим предпосылкам, на которых построены выводы нашего рассуждения. В основном эти предпосылки таковы: не только другие, но и мы сами являемся объектами наших чувств и установок; установки по отношению к другим и по отношению к самим себе не только не противоречивы, но и основательно связаны.
В плане обсуждаемой проблемы это означает: любовь к другим и любовь к себе не составляют альтернативы. Напротив, установка на любовь к себе будет обнаружена у всех, кто способен любить других. Подлинная любовь – это выражение созидательности, и она предполагает заботу, уважение, ответственность и знание. Это не аффект (в смысле подверженности чьему-то воздействию), а активная борьба за развитие и счастье любимого человека, исходящая из самой способности любить.
Любовь к кому-то – это сосредоточение и осуществление способности любить. Основной заряд, содержащийся в любви, направлен на любимого человека как на воплощение существеннейших личностных качеств. Любовь к одному человеку предполагает любовь к человеку как таковому. «Разделение труда», как называл это У. Джемс,* при котором человек любит свою семью, но не испытывает никакого чувства к «чужому», означает принципиальную неспособность любить.
* У.Джемс (1842-1910) – американский философ-идеалист и психолог, один из основоположников прагматизма.
Любовь к людям выступает не следствием, как часто полагают, а предпосылкой любви к какому-то определенному человеку. Из этого следует, что мое собственное «я» должно быть таким же объектом моей любви, как и другой человек.
Утверждение собственной жизни, счастья, развития, свободы коренится в моей способности любить, т.е. в заботе, уважении, ответственности и знании. Если индивид в состоянии любить созидательно, он любит также и себя; если он любит только других, он вообще не может любить.
Считая, что любовь к себе и любовь к другим в принципе связаны, как мы объясним эгоизм, который, очевидно, исключает всякий истинный интерес к другим? Эгоистичного человека волнует только собственное «я», он желает всего хорошего только для себя, чувствует удовлетворение не тогда, когда отдает, а когда берет. На внешний мир он смотрит с точки зрения того, что он может получить от него для себя; такой человек безучастен к потребностям других людей, он не уважает их достоинство и целостность. Он в принципе не способен любить.
Не доказывает ли это, что интерес к другим и интерес к самому себе неизбежно альтернативны? Это было бы так, если бы эгоизм и любовь к себе были тождественны. Но такое предположение как раз и является тем заблуждением, которое ведет к столь многим ошибочным заключениям относительно нашей проблемы. Эгоизм и любовь к себе ни в коей мере не равнозначны, но прямымо противоположны.
Эгоистичный человек любит себя не слишком сильно, а слишком слабо, более того – по сути он себя ненавидит. Из-за отсутствия созидательности, что оставляет его опустошенным и фрустрированным, он неизбежно несчастен и потому судорожно силится урвать у жизни удовольствия, получению которых сам же и препятствует. Кажется, что он слишком носится с собственной персоной, но в действительности это только безуспешные попытки скрыть и компенсировать свой провал по части заботы о своем «я».
З.Фрейд придерживается мнения, что эгоистичный человек влюблен в себя, он нарциссист, раз отказал другим в своей любви и направил ее на собственную особу. Безусловно, эгоистичные люди не способны любить других, но точно так же они не способны любить и самих себя.
Легче понять эгоизм, сравнивая его с неестественно жадным интересом к окружающим, какой мы находим, например, у чрезмерно заботливой матери. Хотя она искренне убеждена, что идеально нежна со своим ребенком, в действительности она испытывает к нему глубоко подавленную враждебность. Ее интерес избыточен не потому, что она слишком любит ребенка, а потому, что вынуждена компенсировать отсутствие способности вообще любить его.
Эта теория природы эгоизма рождена психоаналитическим опытом изучения «отсутствия эгоизма» – симптома невроза, наблюдаемого у немалого количества людей, которые обычно обеспокоены не самим этим симптомом, а другими, связанными с ним, – депрессией, утомляемостью, неспособностью работать, неудачей в любовных делах и т.п. Это «отсутствие эгоизма» не только не воспринимается как невротический симптом, но часто кажется спасительной и даже похвальной чертой характера.
Человек, лишенный эгоизма, «ничего не желает для себя», «живет только для других», гордится тем, что не считает себя сколько-нибудь заслуживающим внимания. Его озадачивает, что вопреки своей неэгоистичности он несчастен и его отношения с близкими людьми неудовлетворительны.
Анализ показывает, что полное отсутствие эгоизма – один из его признаков, причем зачастую самый главный. У человека парализована способность любить или наслаждаться чем-то, он проникнут враждебностью к жизни; за фасадом неэгоистичности скрыт утонченный, но от этого не менее сильный эгоцентризм. Такого человека можно вылечить, только если признать его неэгоистичность болезненным симптомом и устранить ее причину – нехватку созидательности.
Природа неэгоистичности становится особенно очевидной в ее воздействии на других, а в нашем обществе наиболее часто – в воздействии «неэгоистичной» матери на своего ребенка. Она убеждена, что благодаря этому ее свойству ребенок узнает, что значит быть любимым, и увидит, что значит любить. Результат ее неэгоистичности, однако, совсем не соответствует ее ожиданиям. Ребенок не обнаруживает счастливости человека, убежденного в том, что он любим, напротив – он тревожен, напряжен, боится родительского неодобрения и опасается, что не сможет оправдать ожиданий матери. Обычно он находится под воздействием скрытой материнской враждебности к жизни, которую он скорее чувствует, чем явно осознает, и, в конце концов, сам заражается этой враждебностью.
В целом воздействие неэгоистичной матери не слишком отличается от воздействия матери-эгоистки; а на деле оно зачастую даже хуже, потому что материнская неэгоистичность удерживает детей от критического отношения к матери. На них лежит обязанность не обмануть ее надежд; под маской добродетели их учат нелюбви к жизни. Если бы кто-то взялся изучить воздействие матери, по-настоящему любящей себя, он смог бы увидеть, что нет ничего более способствующего привитию ребенку опыта любви, радости и счастья, чем любовь к нему матери, которая любит себя.
Эти идеи любви к себе нельзя сформулировать лучше, чем это сделал М.Экхарт*:
«Если ты любишь себя, ты любишь каждого человека так же, как и себя. Если же ты любишь другого человека меньше, чем себя, то в действительности ты не преуспел в любви к себе, но если ты любишь всех в равной мере, включая и себя, ты будешь любить их как одну личность, и личность эта есть и Бог, и человек. Следовательно, тот великая и праведная личность, кто, любя себя, любит всех других одинаково».
В рубрику Книги о депрессии и ее преодолении
В коллекцию Афоризмов
Широко распространено мнение, что любить других людей добродетельно, а любить себя – грешно. Считается, что в той мере, в какой я люблю себя, я не люблю других, что любовь к себе – синоним эгоизма. Этот взгляд довольно стар в западной философии. Кальвин говорил о любви к себе как о «чуме».