Mielenterveyden häiriöiden hoidossa tavoitteiden on siirryttävä pelkästä oireiden vähenemisestä kohti yksilön kokonaisvaltaista elämänlaadun paranemista ja toivorikasta elämää.
Mielenterveyden häiriöiden hoidon viitekehys on muutoksen edessä. Lääketieteessä diagnoosien teko ja hoidon määrääminen tapahtuvat lääkärijohtoisesti, ja hoidon tavoitteeksi asetetaan usein potilaan oireiden väheneminen. Prosessi ei ota huomioon potilaan yksilöllisiä tarpeita ja tavoitteita, kuten yleisen elämänlaadun paranemista.
Viime vuosikymmeninä yhä useampi on kyseenalaistanut lääketieteellisen mallin, jossa diagnoosin ja hoidon määräämisen tavoitteena on oireiden väheneminen, ja tarjonnut tilalle asiakaslähtöisemmän mallin, toipumisorientaation. Toipumisorientaatiossa katse suunnataan oireiden vähenemisestä yksilön kokonaisvaltaiseen elämänlaadun parantamiseen. Toipumisprosessissa tulisi ottaa huomioon jokainen ihminen yksilönä unelmineen ja tavoitteineen.
Toipumisorientaation mukaan jokainen ihminen voi elää hyvää ja toivorikasta elämää mielenterveyden häiriöistä huolimatta. Ihminen voi olla sairastunut mielenterveyden häiriöön ja silti kokea olevansa hyvinvoiva oman yhteisönsä jäsen. Oleellista on, että yksilö kokee voivansa itse vaikuttaa omaan toipumisprosessiinsa, ja että toipumisprosessi on voimaannuttava ja tukee yksilön voimavaroja.
Uudessa kansallisessa mielenterveysstrategiassa toipumisorientaation viitekehys tullaan nostamaan yhdeksi keskeiseksi teemaksi. Yksi toipumisorientaation sovelluksista voisi olla jokaiselle hoidon piirissä olevalle potilaalle laadittu henkilökohtainen budjetti, joka mahdollistaa yksilöllisen hoidon suunnittelun. Erilaisten itsehoito-ohjelmien käyttö on myös todettu vaikuttavaksi menetelmäksi vakavienkin mielenterveyden häiriöiden hoidossa.
Mielenterveystyön tehtävänä on tukea jokaista apua tarvitsevaa yksilönä ja vähentää mielenterveyden häiriöihin liittyvää stigmaa. Toipumisorientaatio vastaa näihin tarpeisiin.
MIELI ry:n kehitysjohtaja Kristian Wahlbeck osallistui Toipumisorientaatio – mielenterveystyön uusi suunta? -keskusteluun 19.7. Suomi-Areenassa.
Katso tallenne keskustelusta
mieli.fi
Метка: анализ ситуации
Софья Шиманская. Днем с огнем.
Почему до сих пор так сложно получить грамотную психологическую помощь в регионах?
Мне 15. У меня нервный срыв и начинается расстройство пищевого поведения. Я не ем неделю и попадаю к психологу. Он говорит мне, что связь моего женского естества с космической энергией недостаточно крепка. Я не возвращаюсь на следующий прием.
Мне 21 год. Моей булимии шесть лет. Я начинаю новые отношения и впервые рассказываю партнеру о ней. Он настаивает, чтобы я обратилась к психологу. Я собираюсь с силами два месяца: мне страшно. Прихожу к психотерапевту. Говорит: я Бальзак по соционике, у меня Луна в Тельце и нужно делать упражнения на женское — принимающее — дыхание. Я выхожу на улицу, сажусь в сугроб и плачу.
Еще через месяц я двигаюсь к тяжелой артиллерии — на прием к психиатру. Мне деловито осматривают руки, спрашивают, принимаю ли я наркотики, взвешивают. ИМТ в норме — показаний для лечения нет.
Сейчас со мной все хорошо: спустя несколько месяцев я обратилась к хорошему психиатру, получила медикаментозное лечение. Психотерапевта я так и не нашла, справлялась своими силами с помощью партнера. Мне удалось избавиться от булимии, но с дисморфией я живу по-прежнему.
Как ему довериться
За последние несколько лет разговор о психических расстройствах и ментальном здоровье стал более открытым. Говорить о том, что депрессия, расстройства пищевого поведения, неврозы и другие отклонения — просто лень и слабоволие, уже просто неуместно. По крайней мере так может показаться, если находиться в информационном пространстве прогрессивных интернет-изданий и блогов. А за их пределами — огромная Россия.
«Я живу в небольшом городе на юге России. Там ты идешь к психологу, выбирая его по, например, описанию на сайте или по направлению работы центра, в котором он числится. Идешь и ничего не подозреваешь. А потом этот психолог оказывается родственником подруги, знакомым коллеги, бывшей твоего бывшего. И это рушит всю терапию, все доверие».
«Я из Кирова. Когда училась в школе, моей близкой родственнице довелось работать у женщины-психотерапевта. Когда та узнала, в какой школе я учусь, на мою родственницу полетел поток информации про ее клиентов, которые учились в моей школе.
Например, кто с кем спал. Про мою одноклассницу сказала, что та была обеспокоена, почему у ее парня в юном возрасте не стоит член, про парня из параллели рассказала, что он крайне расстроен своей обильной потливостью. Как после этого доверять психотерапевтам?»
В маленьком городе, где каждый кому-то кум, сват и брат, проблема недостатка специалистов и недоверия к психологии как сфере начинается с простого страха огласки. Недоверие разрушает саму структуру работы.
Кто такой психолог
Сами роли психологов и психиатров, вопросы, с которыми к ним приходят, и проблемы, которые они решают, непонятны. Кто это — психолог? Воспитатель для взрослых? Что-то вроде эйчара на рабочем месте? Развлечение для состоятельных людей, которые придумывают себе проблемы и «с жиру бесятся»? Ведь «у нормальных, обычных людей не бывает неврозов и депрессий». Ну иногда сложно. Иногда грустно. Но если хорошо посидеть с друзьями за пивом — разве это не решит все проблемы?
«До прошлого года я думала, что психолог — это такой дополнительный рычаг давления на тебя. Вот есть мама, которая хочет, чтобы ты хорошо училась, она ведет тебя к психологу, который тоже говорит тебе, чтобы ты хорошо училась и наркотики не принимала. А потом такой же психолог на рабочем месте говорит тебе, чтобы ты хорошо работала и дружила с коллегами».
«Мы с родителями от всех, от друзей и даже других родственников, скрывали, что я хожу к психологу. Потому что: “Она что, псих? Больная?” — такая реакция. Ситуация до сих пор не поменялась, в городе шарахаются слова “психолог”».
Предвзятое отношение и стереотипы сильно тормозят развитие сферы. Без развития нет конкуренции, без конкуренции — роста качества. Становиться психологом в регионе — не самая прибыльная перспектива. Востребованность низкая, стандарты не ясны, и рынок заполняют самоучки, эзотерики, шарлатаны и адепты вед.
«Лесосибирск. Первый сеанс. Пришла к психологу с дентофобией. Задавал много личных вопросов, типа есть ли у меня партнер, полная ли у меня семья. На втором сеансе предложил гипноз и гадание на рунах, я сбежала. Потом пару недель он меня вызванивал, звал то на сеансы, то в кафе. Однажды поймал на остановке, я пригрозила ему полицией. Отстал, а напоследок бросил, что мне надо чистить энергетику, а то у евреев она загажена».
«Я ходила к трем психотерапевтам, и двум из трех мне пришлось объяснять, что такое расстройство пищевого поведения и что нет, это не “если ты не весишь 40 килограммов, значит, ничего у тебя нет”».
Что такое психотерапия
Диана Сахарова, клинический психолог:
«К сожалению, в России психологи не проходят никакого лицензирования. За рубежом понятие “психотерапевт” очень конкретное: человек имеет медицинское образование, прошел обучение по направлению психотерапии и имеет право вести психологическую практику и назначать препараты. Психолог — это в первую очередь научная деятельность, исследовательская.
В России психолог — это тот, кто консультирует. Психотерапевт — тот, кто получил высшее медицинское образование и профильную подготовку по психотерапии. Психиатр — лечит в основном медикаментозно. Проблема начинается, когда человек оканчивает факультет психологии, получает право консультировать, потом специализируется, например, в гештальт-терапии и называется психотерапевтом.
Терапия — это про лечение, не про консультирование. Это разночтение в терминах, которое вносит огромную путаницу. По факту психотерапевтом в России может назвать себя кто угодно.
Нам необходимо лицензирование. Это позволит упорядочить работу и создать институт контроля. Потому что лицензию, например, можно отозвать в случае некомпетентности. Но сейчас в России фактически нет никаких методов давления на психологов, их невозможно уличить в некомпетентности иначе, чем написать отзыв в интернете.
Почему складывается такая тяжелая ситуация в регионах? Сложность в том, что высшее психологическое образование сугубо теоретическое и с этой теорией нельзя начинать вести клиническую практику. Необходима долгая специализация в рамках отдельных подходов. А такое специальное обучение есть только в крупных городах: в Москве, в Петербурге, в Казани. И оно недешевое.
Вот окончил человек психфак и планирует специализироваться, скажем, в психоанализе. В этом случае ему нужно потратить минимум 120 тысяч рублей в Петербурге. По-хорошему — скататься на курсы в Европу. Мало кто имеет такие возможности в условиях региональных зарплат.
Хорошему специалисту — действительно хорошему, который потратил время и деньги на свою квалификацию, — тяжело усидеть в маленьком городе со средней зарплатой 17 тысяч рублей».
Кто идет к психиатру
В регионах бытует мнение, что психиатры — это для настоящих психов. Наркоманов и шизиков с галлюцинациями и полным набором асоциальных качеств. У них отметки в личных делах, их не берут на работу, а если попадешь в психиатрию, так там и сгниешь.
«Я вышла после лечения тяжелой депрессии и узнала столько нового про себя: что я алкоголичка и в психушку меня насильно положил лечиться муж. Родственники хоть были в курсе ситуации, но даже мама с обидой в голосе сказала: “Зачем туда идти, лучше бы к нам приехала, отдохнула”. И не объяснишь им, что, когда с кровати встать не можешь, нет сил даже на то, чтобы плакать, не поможет тебе “отдохнуть”!»
«Я из Тулы. С подросткового возраста периоды мании и депрессии, диагностированное биполярное расстройство, доктор в крупном платном медицинском центре уговаривал поскорее родить, потому что именно это спасет меня и именно это — рождение ребенка — конечная цель терапии».
«Ярославль. Повезло полежать в городской больнице. Привязывают тряпками к кровати и обкалывают так, что говорить не можешь. Потом как овощ, на таблетках, ничего не нужно уже, просто ходишь по коридору в разрешенное время. Душ раз в неделю. Согласие на госпитализацию дали подписать только спустя 2,5 месяца нахождения в больнице. Со мной в палате находилась здоровая женщина, которую муж положил в больницу, чтобы отсудить двоих детей. Стремно, что можно оказаться в такой ситуации».
Дарья Марченко, врач-психиатр:
«Есть мнение, что региональная психиатрия заточена на узкий спектр: в первую очередь на наркологию, заболевания из спектра “большой” психиатрии и врачей разных специализаций не хватает. Так вот, “заточенности” нет, но есть проблема со ставками психотерапевтов, нейропсихологов и клинических психологов в госучреждениях, со специалистами других областей в психиатрических и наркологических больницах — из этого растет сложность обследования и оказания помощи при стационарном лечении. И да — оптимизация и сокращение коек в отделении неврозов.
Путь пациента чаще всего начинается с того, что кто-то замечает, что с тобой что-то не так. Или ты сам после анализа ситуации понимаешь, что не справишься с ней в одиночку. Далее идет поиск вариантов решения: тут бывает по-всякому, от посиделок с другом по душам до самолечения.
После идут либо к психологам, либо к педагогам, либо к неврологам: тут интересная аналогия: «У меня сдают нервы — и я пойду к НЕВРОлогу, но я же не псих, и ПСИХиатр мне не нужен», и только когда все это не помогает, идут к нам.
Если ситуация требует немедленного лечения (то, что называется “опасен для себя или для окружающих”), то это стационар. Если требует лечения, то это лечение. Если требует обследования для исключения физических патологий, то это обследование. Либо психотерапия.
Психиатр — это не психотерапевт. Кто-то может самостоятельно проводить сеансы психотерапии, если есть квалификация. Кто-то направляет к психотерапевту. Но тут встает проблема: мы направляем к тем, кому сами доверяем. Но это не значит, что у пациента на 100 процентов сложится работа с этим специалистом.
Для психиатра, да и для любого врача, первое и самое ценное — это желание помочь. Если оно есть, то доктор и время потратит, и литературу поднимет, и к коллегам при неопределенности ситуации обратится, и на повторный прием позовет. Есть стандарты оказания медицинской помощи, мы можем быть с ними не согласны, но должны их выполнять. Я не могу отвечать за действия других врачей или говорить, что нужно действовать по определенному сценарию. Но то, что без желания помогать ни одни стандарты не помогут, — это главное».
Иллюстрация: Ксения Стойлик для ТД
Невидимые люди
Отдельная сложность в поиске психологической помощи у ЛГБТ+ людей. ЛГБТ+ подростки — одна из самых уязвимых групп, а найти специалиста, готового и, главное, способного работать с ними, невероятно сложно. Общий низкий уровень компетенций помножить на гомофобию, и мы получим отрицание ориентации, стремление «исправить пациента», а в худшем случае — принудительный аутинг родителям.
Вячеслав Слюсарев, гражданский активист и участник «Российской ЛГБТ-сети»:
«ЛГБТ-персоне искать себе психолога сложно. За последние два года несколько человек обращались к различным психологам/психотерапевтам в разных государственных учреждениях нашего города, итог почти всегда один — явное пренебрежение, проявление сексизма, гомофобии, сомнительные советы и комментарии, оценки за рамками допустимого.
Есть страх аутинга. Он присущ подросткам, только осознающим свою сексуальность, семейным ЛГБТ-парам, особенно с детьми, так как к обычному страху добавляется опасность, что отберут детей, узнают на работе. Вероятно, что-то подобное присутствует и у ЛГБТ-людей, живущих с ВИЧ.
На данный момент, исходя из тех случаев, о которых говорят ЛГБТ-персоны, основная проблема — некомпетентность: от банального незнания предмета (СОГИ, гендерная дисфория и прочее) до применения сомнительных практик (соционика, гороскопы и тому подобное). Некоторые психологи ради пиара публично заявляют, что могут вылечить клиента от гомосексуальности, и даже говорят об успешных случаях. Самая шаблонная ситуация: «У тебя просто мужика/девушки нормальной не было».
Мы давно думаем над составлением базы дружественных специалистов (в том числе медицинского профиля), а также все еще размышляем над критериями оценки работы таких специалистов. На самом деле специалистов много, даже в Сыктывкаре, однако действительно хороший специалист повышает ценник. Более доступные, работающие в госучреждениях, не всегда отзываются на то, что говорит им ЛГБТ-клиент, зачастую в возрасте и имеют более традиционные представления о психологии.
Десятилетиями складывалась ситуация, при которой ЛГБТ-люди боялись обращаться со своими психологическими проблемами из-за страха раскрытия, наказания, порицания. Не удивительно, что им попадаются «терапевты», которые с ЛГБТ никогда не работали и даже не встречали «живого» гея/лесбиянку и тому подобное.
Эту ситуацию уже сейчас исправляют ЛГБТ-активисты и организации — проводя, например, тренинги, семинары, лекции для помогающих специалистов, врачей, учителей, работников профсоюзов, журналистов и так далее. Это повышает видимость ЛГБТ в обществе».
takiedela.ru
Елена Леонтьева. Обесценивание: как психологическая защита оборачивается против нас .
Психологическая защита — одно из самых старых понятий психоанализа, открытое Зигмундом Фрейдом и развитое его последователями. Его и сейчас использует большинство психотерапевтов. Однако в разных направлениях это явление описывают немного по-разному в зависимости от базовых представлений об устройстве психики человека. Некоторые ученые, например Вильгельм Райх, считали, что характер человека и есть его главная защитная конструкция, а набор предпочитаемых защит составляет психологический профиль или тип характера.
Психзащиты — это механизмы, которые позволяют человеку меньше переживать и меньше чувствовать неприятные или слишком сильные эмоции, вызванные ситуацией или психологическим конфликтом (страх, тревога, гнев, сексуальное влечение, вина, стыд и так далее).
Они позволяют нам выжить, эффективно приспособиться к окружающей среде, отрегулировать свои границы с ней и с другими людьми, защититься — в том числе и от своего собственного психического мира, который может представлять угрозу.
Защита и нападение
Сама суть этого психологического феномена защит подразумевает вариативность возможностей их использования: способы защиты могут быть и способами нападения, всё зависит от представлений об оборонно-наступательном вооружении человека. Если у вас есть когти, они могут служить и для охоты, и для обороны, и для рытья земли, если вы в отчаянии, например.
Я люблю военные метафоры в описании психики и ее механизмов. Искусство войны во многом искусство психологическое, а поскольку люди за всю свою историю накопили в этой сфере ни с чем не сравнимый опыт, глупо было бы пренебрегать столь интересным и ценным информационным ресурсом. Поэтому я предложила бы называть эти феномены психологическим оружием, с помощью которого человек может и защищаться, и нападать.
Пожалуй, самое «модное», чрезвычайно опасное психологическое оружие, которое обладает серьезными боевыми характеристиками и требует очень аккуратного обращения, — обесценивание.
Почему обесценивание так популярно
Большинство исследователей считают, что нарциссические характер и культура сейчас доминируют. А ведь нарциссическая культура живет определением стоимости и обесцениванием.
Идеи ценности человеческой жизни, принятия своей и чужой индивидуальности, политика толерантности утверждают равную ценность (стоимость) очень разных вещей. Для многих людей такая неопределенность и многозначность невыносима — она создает много неприятных эмоций, от которых надо защищаться, а обесценивание помогает справляться с этой тревогой.
Обесценивание оказывается чрезвычайно эффективным в ситуации неопределенности.
Если всё одинаково и равноценно, то как конкурировать? Как становиться лучше, быстрее, выше, сильнее? Другими словами, как нарциссу ориентироваться в современном мире, как идеализировать и знать точно, что почем? Ответ прост — чаще обесценивать.
Конечно, есть и нормальное обесценивание (корректнее назвать его переоцениванием или переоценкой ценностей). Это когда то, что было важно, утрачивает свое былое значение. Однако в норме это внутренний долгий и часто сложный процесс, который как раз подразумевает контакт с неприятными и сложными эмоциями, а не защиту от них.
Обесценивание для эмоционального саморегулирования
В ситуации потери и горя. Например, ребенок очень переживает из-за потери игрушки или смерти домашнего питомца. Я однажды видела, как маленький мальчик переживал смерть крысы так сильно, что даже сам хотел умереть. Он так и говорил: «Крыса умерла, и я тоже умру, потому что я не могу жить без моей любимой крысы». Потребовалось довольно сильное обесценивание ценности крысы и чувства любви к ней, чтобы его переживания выровнялись. Смерть крысы сравнивали со смертью бабушки и других близких, чтобы объяснить мальчику, что его переживания чрезмерны.
В ситуации страха. Обесценивание помогает избавиться от лишнего страха. Например, ребенок может очень бояться какого-то одноклассника, пока не появится старшеклассник, который окажется сильнее и побьет первого.
Обесценивание для нападения и конкуренции
В грубом варианте обесценивание — как большая дубина с железными шипами: человек, нападая, отбирает радость у другого. Так люди справляются с завистью и нестабильной самооценкой: отобрал радость, и можно жить дальше. В этом варианте обесценивание — крайне агрессивное действие, однако совершенно допустимое в нашей культуре! Думаю, в этом и есть большой секрет его популярности. Можно очень сильно бить, и ничего за это не будет.
— Сдала экзамен на пятерку?
— Да.
— А пятерки всем ставили?
Люди очень часто этим оружием пользуются. «Ты хуже меня, не такой уж ты и умный», «Ты красивая, но над попой надо еще работать и работать». Бесконечны варианты обесценивания в супружеской жизни, где очень важно снизить цену на достоинства партнера, чтобы самому не войти в большой кредит:
«Да что ты делаешь-то? Деньги зарабатываешь? Да кто их не зарабатывает! Ты мужчина? Все мужчины зарабатывают».
«Ты женщина? Все женщины рожают и сидят с детьми, и убираются, и готовят! Чего ты так устала?»
«Ты диссертацию защитила — да кто сейчас диссертации не защищает?»
Обесценивание кого-то избавляет нас одновременно и от страха оказаться зависимыми от этого объекта — и от страха его потерять.
И увеличивает шансы в конкурентной борьбе. Если слишком ценить успехи других людей, то самостоятельные достижения ставятся под сомнение; если же их обесценивать, они становятся более реальными.
Именно такой вариант чаще всего использует современный клиент психотерапевта, который слишком интенсивно избавляется от страха зависимости, потери или брошенности с помощью обесценивания.
Таким образом, обесценивание — важный эмоциональный регулятор собственного поведения и поведения других людей. В чем же проблема современного клиента, особенно нарцисса, у которого этот баланс слегка нарушен?
Обесценивание может лишить ценности нас самих
Они обесценивают драматичнее, в итоге неизбежно сильно обесценивая себя.
Почему так получается?
Когда человек «сбивает» ценность окружающих его людей, вещей и занятий, он оказывается в мире, где нет ничего «самого лучшего», «идеального». Идеальное, как правило, достаточно стабильно и может питать человека энергией и надеждой долгое время. Если оно часто и драматично обесценивается, шатается, то и сам носитель идеалов подвергается сомнению.
Особенно хорошо это видно в любовных отношениях и профессиональной жизни и составляет главную печаль такого клиента. Романтические отношения сильно обесцениваются в процессе или после их окончания, а профессиональная жизнь в целом не выглядит достаточно ценной. Субъективно это выражается в ощущении отсутствия «своего дела», «призвания»: так и не нашел, чем я хочу заниматься, не было настоящей любви, живу вполсилы, как будто не вкладываюсь до конца.
Победы мимолетны, а неудовлетворенность длительна. Обесценивание своих стараний и/или профессиональных целей используется как защита от неудачи. Если не получилось, то я и не хотел и не старался, и вообще это всё так, понарошку. Результат — ужасная неудовлетворенность и бессмысленность.
Основная проблема современного клиента психотерапевта — инфляция отношений, не только с людьми, но и со всем миром. Каждое второе обращение к психотерапевту связано с обесцениванием любовных историй: все они не дотягивают до «идеальных». Кроме тех, конечно, которые не могли случиться (об их идеальности можно фантазировать вечно).
Человек приходит к выводу: инфляция отношений такая высокая, что они ему больше не нужны, хотя потребность прямо противоположная — близкие, доверительные и эксклюзивные отношения.
Сайты знакомств вносят драматический вклад в этот процесс. Большой выбор и легкость знакомств снижают их ценность до абсурдно низкой, когда люди даже не запоминают имен тех, с кем провели ночь, или ставят себе статистическую задачу — выбрать из ста кандидатов идеального. В итоге люди вообще перестают верить в возможность каких-либо значимых отношений для себя, теряют чувствительность.
В терапию такой человек приходит, когда начинает догадываться: что-то он делает не так. На начальном этапе он стремится обесценить все предположения и замечания терапевта, которые касаются его чувств. Когда клиент понимает, что большая часть терапии посвящена исследованию его эмоциональной жизни, он соглашается на это, попутно лишая свои эмоции ценности.
«Да, я злюсь, но не очень сильно».
«Да, она мне нравилась, но у нее было много недостатков».
«Да, я чувствую это, но хочу, чтобы вы понимали, что для меня это не очень важно».
«Я его люблю, но он козел и у нас ничего не может быть».
Если всё это свести к метапосланию, оно будет звучать примерно так: да, я чувствую определенные вещи, но я не позволяю сделать эти чувства важными и слишком значимыми. Я контролирую их влияние и в любой момент могу снизить их значимость.
Почему для нарцисса важно не проживать чувства глубоко
Потому что это опасно: процесс может захватить, контроль будет утрачен, появятся другие неконтролируемые эмоции.
Человек сам толком не понимает, что произойдет, но знает точно, что избегать этого надо всеми способами. Обесценивание стоит на страже, беря свою мзду — скуку, бессмысленность и смутное ощущение «неудачной» жизни. Психологическое оружие оборачивается против своего владельца.
Клиенты довольно быстро начинают замечать, что они обесценивают многое в своей жизни.
Далее возникает вопрос: что делать, если надо признать, что чувства для меня важны? Опять появляется эта пресловутая крыса, смерть которой можно и не пережить. На этом этапе психотерапии человек начинает вспоминать ситуации в детстве (и не только), когда контроль над чувствами был утрачен и это принесло много страданий. Часто эти воспоминания болезненны и переживать их вновь не хочется, поэтому клиент начинает сопротивляться.
Это проявляется в обесценивании терапии, терапевта и себя в этом процессе: «Терапия мне не очень помогла», «Это плохой специалист, да и я не старался и не выполнял его рекомендации». Многие уходят из терапии в этот период.
Однако большинство клиентов идут дальше, потому что кроме страха потерять контроль над чувствами у них есть большая потребность быть живыми людьми и любить кого-нибудь, в том числе себя. Становится очевидно, что паттерн обесценивания уже не нужен в таком объеме.
Что же произошло с тем мальчиком, когда он перестал умирать вместе с крысой? Он будто прозрел и увидел, что есть разные вещи с разной стоимостью. Что у него нет психических сил умирать с каждым живым существом на Земле, однако он может их любить и горевать о них. «Акции» крысы сильно упали, но он не выбросил их, а сохранил. Было ли это прозрение его сознательным выбором? Сложно сказать. Я склонна считать это процессом обучения пользоваться собственным психическим аппаратом.
Взрослый человек, обозревая свое психическое царство и наводя в нем порядок, может произвести эту переоценку, чтобы выбрать (или научиться выбирать) то, во что он готов вложиться и считать ценностью. Конечно, это сложнее, чем в детстве. Но в детстве и риск выше.
Возвращаясь к искусству войны (а война у людей, склонных к обесцениванию, идет постоянно и в основном с самими собой): что же считать победой для обесценивающего человека?
Думаю, успехом будет сохранение некоторого «золотого запаса» индивидуальных переживаний, чувств, ситуаций и отношений. Шкатулки с сокровищами, которые никогда не обесценятся, потому что их бережно хранят. И попадают они в эту шкатулку только благодаря опыту, силе влияния этих событий и чувств, а не из-за успешных последствий, долгой сохранности или чего-то еще.
Известный трактат Сунь-цзы «Искусство войны» утверждает, что цель любой войны — процветание населения и его лояльность к правителю. Так что, если ваше «население» не процветает и вы сами к себе не лояльны, возможно, вам пора поучиться проживать чувства, не обесценивая их и не боясь. Конечно, делать это лучше с помощью опытных военных консультантов.
knife.media
